Попаданка. Замуж по принуждению - Юлий Люцифер

будто уже и сам сто раз задал себе тот же вопрос.

— Нет, — сказал он. — Я предлагаю тебе не врать, будто ты стоишь на краю одна.

Проклятье.

Вот это уже было почти невозможно выдержать.

Потому что правда.

Потому что я действительно давно уже стояла там не одна.

Потому что после той ночи, после круга, после Агнес и всей этой кошмарной правды между нами больше не осталось безопасной дистанции.

И потому что часть меня уже перестала хотеть ее обратно.

Я резко закрыла глаза на секунду.

Потом открыла.

И тихо, почти устало спросила:

— А если я все-таки шагну?

Он ответил так же тихо:

— Тогда я пойду следом.

Вот.

Именно это и было бездной.

Не страсть. Не поцелуй. Не метка.

Это.

Когда двое уже понимают цену шага и все равно не отворачиваются.

Я стояла и смотрела на него, пока где-то внизу дома звенела посуда, скрипели двери, шагали люди. Жизнь продолжалась. Дом делал вид, что остается тем же.

А мы — нет.

Мы уже не были теми, кто впервые спорил у двери северной галереи.

Не были мужем и женой по принуждению, которые только и умеют ранить друг друга словами.

Не были жертвой и спасителем.

Не были даже просто связанными меткой.

Мы стояли на краю и уже оба знали, что отступить по-настоящему больше не получится.

— Тогда, — сказала я почти шепотом, — это и правда бездна.

Уголок его рта дрогнул.

Не в улыбке.

В чем-то темнее и теплее одновременно.

— Да.

Потом он все же отступил.

Совсем чуть-чуть.

Давая мне пространство.

И за это я была благодарна сильнее, чем хотела бы.

Потому что еще секунда, и либо я бы поцеловала его снова, либо сказала что-то такое, после чего нам обоим пришлось бы жить уже в другой реальности.

А другой реальности сейчас было и так слишком много.

— Идем к Эдриану, — сказала я наконец.

— Да.

— И, пожалуйста, — добавила, делая шаг мимо него по галерее, — без новых признаний до вечера. Мне надо хотя бы пару часов побыть в иллюзии, что я еще управляю собственной головой.

Он пошел рядом.

Слишком близко.

Но уже не касаясь.

— Попробую, — сказал спокойно.

— Ложь.

— Возможно.

— Невыносимый.

— Уже было.

И я, против воли, все-таки усмехнулась.

Потому что после такой правды нам обоим нужна была хотя бы эта тонкая, язвительная нитка привычного.

Потому что без нее бездна была бы уже слишком открытой.

Глава 36. Он выбирает меня

Остаток дня тянулся мучительно медленно.

Наверное, именно так всегда и бывает перед катастрофой: время вдруг начинает расползаться, как воск по свече, и каждая мелочь становится слишком отчетливой. Скрип двери. Шорох юбки. Звук шагов в коридоре. Далекий звон посуды снизу. Все будто нарочно подчеркивает, что мир еще держится — пока.

А я уже знала: к ночи он либо устоит, либо рухнет окончательно.

Я пыталась читать.

Не вышло.

Пыталась спать.

Смешно.

Пыталась смотреть в окно, как будто серый двор Вальтеров мог принести хоть одну новую мысль.

В итоге просто ходила по комнате, как зверь в клетке, снова и снова возвращаясь к одному и тому же:

Если дойдет до выбора, он не выберет долг против меня.

Эти слова били в голову хуже страха.

Потому что после них уже нельзя было делать вид, будто я все еще просто вынужденная жена в центре чужого кошмара.

Нет.

Теперь я была женщиной, которую он выбрал вслух.

И именно это делало ночь опаснее любого ритуала.

Когда Лисса принесла мне еду, я почти не тронула ее.

— Леди, вам нужно поесть, — сказала она тихо.

— Мне нужно, чтобы этот дом однажды сгорел без возможности восстановления.

Она нервно моргнула.

— Это… позже?

— Очень надеюсь.

Я все-таки заставила себя выпить бульон и немного хлеба. Чисто потому, что идти под дом на пустой желудок казалось особенно дурной формой самоубийства.

К сумеркам я уже была собрана.

Темное платье без лишних деталей. Волосы убраны туго. На запястье — повязка поверх метки, хотя скрыть ее до конца уже было невозможно: знак под кожей жил своим светом, иногда вспыхивая серебром на сгибе руки. В карман я убрала медальон его матери. Не потому, что он был нужен для ритуала. Потому что почему-то не могла оставить его в комнате.

Словно он сам был частью правды, которую нельзя больше отпускать.

Стук во внутреннюю дверь прозвучал ровно в тот момент, когда я заканчивала застегивать манжет.

Я замерла.

Потом открыла.

Кайден стоял уже готовый. Черный камзол, темная рубашка, волосы убраны назад, лицо бледнее обычного, но собранное до последней черты. Рана под одеждой все еще тянула — я чувствовала. Но сегодня он держал боль так, будто тоже решил: если уж падать, то после.

— Время, — сказал он.

— Какая неожиданность.

Он скользнул взглядом по моему лицу, по платью, по запястью, где повязка скрывала метку.

— Боишься?

Я честно выдохнула.

— Да.

Уголок его рта дрогнул.

— Хорошо.

— Вам явно стоит поработать над репертуаром.

— Не сейчас.

— Вот это особенно пугает.

Мы пошли молча.

Дом к ночи опять стал другим. Слуги уже почти не попадались. Стража стояла гуще, чем обычно. В западном крыле, где держали гостей, все было тихо до неестественности. Ни музыки. Ни разговоров. Только ощущение, что поместье притворяется живым, пока под ним готовится что-то, после чего ни одно притворство уже не поможет.

У южного колодца нас ждали Эдриан и Рейнар.

Эдриан выглядел лучше, чем утром, но не намного. Слишком острый. Слишком собранный. Из тех людей, у кого усталость делает лицо только опаснее. Рейнар держал лампу и кожаный футляр с тем, что, вероятно, должно было пригодиться, если все пойдет совсем плохо.

— Все тихо, — сказал Рейнар.

— Это ненадолго, — ответил Эдриан.

Я посмотрела на черный провал люка в камне.

Южный колодец был уже не про “старые ходы”. Это выглядело как вход в могилу. Узкая каменная шахта, уходящая вниз, влажные ступени, холод, поднимающийся оттуда, как дыхание.

— Очаровательно, — пробормотала я.

— Можем вернуться, — сказал Кайден.

Я повернулась к нему.

— Попробуйте еще раз.

— Проверяю.

— Не бесите меня перед ритуалом.

— Тогда все идет по плану.

Проклятье.

Даже сейчас.

Эдриан закатил глаза.

— Боги, дайте мне пережить их обоих, и я, возможно, снова начну верить в милосердие.

Спуск был хуже, чем я ожидала.

Узкий. Сырой. Камень скользил под подошвами. Запах земли становился глубже, старше, как будто мы шли не просто под дом, а внутрь чего-то, что помнило все поколения Вальтеров и всех женщин, которых сюда приводили.

Кайден