Попаданка. Замуж по принуждению - Юлий Люцифер

геройствовала с открытой раной под домом.

— Нет. Ты всего лишь треснула первичный камень голой волей.

— Какая мелочь.

Эдриан тихо фыркнул.

— Я, пожалуй, все же начну верить, что вы двое друг друга стоите.

— Замолчи, — одновременно сказали мы с Кайденом.

Рейнар на этот раз уже не скрывал, что ему смешно.

Очень-очень чуть-чуть.

После этого мы разошлись.

Эдриан — к себе, отмывать кровь и, скорее всего, переваривать тот факт, что не только брат, но и сама судьба дома треснула иначе, чем он ожидал.

Кайден — в библиотеку, хотя я была почти уверена: сначала он попытается устоять еще на одном разговоре, еще на одном распоряжении, еще на одной порции боли.

Я — в свои покои.

И именно там на меня наконец накрыло.

Не истерикой.

Хуже.

Пустотой после слишком сильного напряжения.

Я зашла, закрыла дверь, дошла до кровати и просто села. Потом согнулась, упершись локтями в колени, и несколько минут сидела так, слушая, как по комнате звенит тишина.

Контур мертв.

Я жива.

Он жив.

Мы выбрались.

Это должно было ощущаться облегчением.

Но пока ощущалось только как пространство после взрыва, в котором еще не осел дым.

Метка отозвалась теплой, глухой волной.

Кайден.

Не боль.

Не страх.

Усталость. Такая глубокая, что у меня самой свело лопатки.

И под ней — желание дойти до меня. Убедиться. Не словами даже. Просто фактом присутствия.

Я закрыла глаза.

— Нет, — прошептала в пустоту. — Даже не думайте.

Разумеется, это никак не помогло.

Стук во внутреннюю дверь раздался минут через десять.

Я даже не удивилась.

Сидела молча несколько секунд, надеясь, что он передумает.

Не передумал.

Стук повторился.

Спокойный. Короткий. Без приказа.

Проклятье.

Я поднялась, подошла и открыла.

Он стоял на пороге уже без камзола. Черная рубашка расстегнута у горла. Волосы чуть влажные, как будто хотя бы умылся. Лицо бледное. Усталость в глазах уже не пряталась. И еще — то самое выражение, которое я начинала ненавидеть за его честность.

Слишком много всего сразу.

— Лекарь вас все-таки не убил? — спросила я.

— Нет.

— Жаль. Был шанс закончить день без новых сложных разговоров.

Уголок его рта дрогнул.

— Можно войти?

Вот.

Вот оно.

Когда больше нельзя скрывать.

Потому что раньше он просто вошел бы. Или приказал. Или решил без меня.

А теперь — спрашивает.

И этот простой вопрос оказался страшнее почти всего.

Потому что означал: да, теперь между нами есть граница, которую можно только попросить перейти.

И да, я могу впустить. Или нет.

Я смотрела на него и понимала, что выбор уже не про двери.

Открыть — значит признать, что после камня, после круга, после всех этих слов мы больше не в той точке, где можно делать вид.

Не открыть — тоже будет ответом.

И, возможно, даже более жестоким.

— Если зайдете и начнете говорить тоном “милорд, мы должны обсудить последствия”, я вас выгоню, — сказала я.

— Не начну.

— Если скажете, что пришли только по делу, тоже выгоню.

Он помедлил.

Потом очень честно ответил:

— Я пришел не только по делу.

Черт.

Ну конечно.

Я отступила в сторону.

— Заходите.

Он вошел медленно. Не потому что слабел. Потому что и сам, кажется, понимал цену каждого движения сейчас.

Я закрыла дверь.

Комната сразу стала меньше.

Хотя мы стояли не близко.

Слишком не близко для того, как все внутри уже отзывалось на одно его присутствие.

Он остановился у камина.

Провел взглядом по комнате — кровать, стол, шкатулка, медальон, внутреннюю дверь, как будто тоже замечая, что все здесь уже не то, что было раньше.

Потом посмотрел на меня.

— Дом требует ответов, — сказал он.

— Ну наконец-то. Хоть что-то привычное.

— Совет захочет знать, что случилось внизу.

— И что вы скажете?

— Что нижний контур разрушен из-за незаконной активации Мирей и ее сети.

— Удобно.

— Правда. Но не вся.

Я кивнула.

— А Селена?

Он помолчал.

— Не знаю.

— Это звучит почти как признание человеческой ограниченности. Я даже растрогана.

Он пропустил мимо.

— Она инструмент. Но насколько сознательный — пока не понимаю.

— И вы все еще будете решать, что с ней делать?

Теперь он ответил сразу:

— Нет. Не один.

Я замерла.

Потому что да.

Вот оно.

Он действительно менялся в той части, в которой я уже почти не надеялась что-то сдвинуть.

Не быстро.

Не красиво.

Но реально.

— Повторите, — сказала я тихо.

— Не издевайся.

— Повторите.

Он выдержал паузу.

— Не один, — сказал уже чуть жестче.

Я не удержалась и все-таки усмехнулась.

— Надо же. Чудеса продолжаются.

— Не привыкай.

— Поздно.

Мы оба замолчали.

И тишина на этот раз не была мучительной.

Она была… голой.

После камня, после его слов в коридоре, после того, как он выбрал мой голос в решении, больше нельзя было скрывать главное за обсуждением совета и гостей.

Мы оба это знали.

И оба тянули.

Потому что как только заговорим по-настоящему, откатиться уже не выйдет.

— Скажи, что ты хочешь спросить, — произнес он первым.

Я моргнула.

— Что?

— Ты все время смотришь так, будто у тебя в голове пять вопросов и один из них меня убьет.

— Вас уже пытались убить сегодня. Не все сразу.

— Эвелина.

Я сдалась.

Потому что да.

Вопрос был.

Один.

Главный.

Страшный.

— Когда вы сказали, — начала я медленно, — что не выберете долг против меня… и потом у камня… и потом в коридоре… это было потому, что я удобнее для вашей новой жизни без контура? Или потому, что…

Я осеклась.

Проклятье.

Он смотрел слишком внимательно.

Слишком прямо.

— Или потому, что? — тихо повторил он.

Я стиснула пальцы.

— Потому, что это уже давно не про контур.

Вот.

Сказано.

Почти.

Дальше отступать было уже некуда.

Он не двинулся.

Вообще.

И именно это молчание вдруг заставило меня вспыхнуть.

— Если вы сейчас начнете с вашей ужасной мужской сдержанности и скажете что-нибудь вроде “это сложно”, я вас правда ударю.

Уголок его губ дрогнул.

— Это не сложно.

Ох.

Мир опять споткнулся.

— Что?

Он сделал шаг ко мне.

Только один.

Но этого хватило, чтобы метка отозвалась глубокой, ровной волной тепла.

Не страсти даже.

Чего-то сильнее.

Того, что уже не прячется.

— Это не сложно, — повторил он. — Просто поздно стало настолько, что врать уже бессмысленно.

Сердце ударило где-то слишком высоко.

Проклятье.

Проклятье.

Проклятье.

— Тогда не врите, — прошептала я.

Он посмотрел мне прямо в глаза.

И впервые за все время не спрятал ничего.

Ни долг.

Ни вину.

Ни страх.

Ни то, что уже давно стало слишком большим, чтобы называть это случайностью или меткой.

— Я выбрал тебя раньше,