Попаданка. Замуж по принуждению - Юлий Люцифер

достаточно.

— Я знала, что ее ведут к смерти, — сказала она наконец. — Но не знала, когда именно они решат ускорить.

— “Они” — это кто? — спросил Кайден.

— Совет при короне. Несколько старых домов. Люди, которые не сидят за одним столом официально, но думают одинаково.

— Ардены?

Агнес чуть скривилась.

— Да. Но не только. Ардены всегда хотели больше влияния на схему, чем им позволяли. Потому и вцепились в Селену как в будущую связующую фигуру.

— А Селена знала? — спросила я.

— Частично. Ей давали фрагменты правды ровно настолько, чтобы она считала, будто играет главную роль. Умная девочка, но слишком гордая, чтобы заметить, как сама стала инструментом.

Я невольно вспомнила ее лицо после смерти Илии.

Не торжество.

Злость.

Да. Похоже на правду.

— А что насчет вашей роли? — спросила я. — Вы были внутри сопротивления. Хорошо. Но почему тогда позволили мне дойти до алтаря?

Агнес посмотрела на меня очень внимательно.

— Потому что к алтарю шли уже не вы, — сказала она.

У меня внутри все замерло.

— Что?

— Я не сразу поняла, — продолжила она. — Но в храме это стало ясно. Ваша осанка. Взгляд. Голос. То, как вы смотрели на него. Не как жертва, которую ведут, а как человек, который уже ищет выход. И я решила не вмешиваться.

Я не знала, что сказать.

Кайден тоже молчал.

Потому что, кажется, для него это тоже было новым.

— Вы решили рискнуть мной? — спросила я наконец.

Агнес покачала головой.

— Нет. Я решила рискнуть схемой.

Проклятье.

Вот это был ответ.

Жестокий. Честный. Почти восхитительно страшный в своей прямоте.

Я смотрела на нее и понимала, почему этот дом выжил так долго не только за счет мужчин, которые держали власть, но и за счет таких женщин, как она.

Холодных.

Точных.

Готовых идти на страшные ставки, если другого хода нет.

— И теперь? — тихо спросил Кайден. — Что вы хотите делать теперь?

Агнес перевела взгляд на него.

И в этот момент я впервые увидела в ее лице не просто холод, а что-то похожее на усталую, очень сдержанную нежность. Не женскую. Не мягкую. Так смотрят на человека, которого слишком давно знают сломанным, чтобы надеяться быстро исправить.

— Теперь, — сказала она, — вы оба перестаете делать одно и то же.

Мы с ним одновременно посмотрели на нее.

— Что именно? — спросила я.

— Он перестает думать, что может удержать все сам. А вы — что можете выжить, только если спорите с ним в каждом втором вдохе.

Я уставилась.

— Простите?

Уголок ее губ дрогнул.

— Не делайте вид, будто не понимаете.

— Я как раз очень даже понимаю, — сухо сказал Кайден.

— Тогда это редкий прогресс.

Я едва не фыркнула.

Даже Агнес туда же.

Прекрасно.

Дом окончательно решил разобрать нас по костям.

— Вы не сказали самого важного, — произнес Кайден уже жестче. — Мать умерла из-за разрыва Эдриана?

Тишина.

Очень долгая.

И по тому, как Агнес опустила взгляд на секунду, я уже знала: ответ будет хуже, чем он думает.

— Нет, — сказала она.

Кайден не шелохнулся.

Вообще.

Только метка обожгла меня его реакцией так резко, что мне самой стало трудно вдохнуть.

— Что?

Одно слово.

И от него в комнате стало по-настоящему холодно.

Агнес подняла глаза.

— Не из-за самого разрыва. Ее убили позже.

У меня по спине прошел лед.

— Кто? — выдохнула я.

Ответ пришел тихо.

Но ударил сильнее крика.

— Ваш отец приказал это сделать.

Мир остановился.

Просто остановился.

Кайден не двигался.

Не говорил.

Не моргал.

И только через метку меня накрыло его состоянием так, что я сама едва удержалась на ногах.

Нет.

Не ярость.

Глубже.

Обвал.

Тот момент, когда внутри человека что-то рушится не шумно, а окончательно.

— Ложь, — сказал он.

Но без силы.

Без привычной стали.

Почти пусто.

Агнес покачала головой.

— Нет. Она угрожала открыть все раньше времени. Забрать вас обоих и уйти. Он велел сделать вид, будто это последствия разрыва печати, чтобы вы навсегда возненавидели решение брата и не попытались идти тем же путем.

У меня в ушах зашумело.

Вот она.

Тайна Агнес.

Не только участие в женской сети.

Не только знание.

Она все это время несла в себе правду, из-за которой вся жизнь двух братьев была построена на лжи.

Кайден очень медленно сделал шаг назад.

Потом еще один.

Будто в комнате вдруг стало не на что опереться.

Я шагнула к нему первой.

Не думая.

Рука сама нашла его запястье.

Он вздрогнул, как от удара током, и перевел на меня взгляд.

Темный.

Пустой.

Слишком живой одновременно.

— Кайден…

Он резко отвернулся.

Как будто само имя сейчас было невыносимо.

А я через метку чувствовала уже не просто боль.

Раскол.

Брат не виноват.

Мать не умерла из-за разрыва.

Отец убил.

Весь его выбор остаться и “удерживать” вырос из подложенной лжи.

Вся его страшная, упрямая жизнь хранителя стояла на фундаменте, который только что исчез.

Ох, Господи.

Я посмотрела на Агнес.

— Почему сейчас?

Ее лицо стало опять почти неподвижным.

— Потому что после разрыва контура у него больше нет права жить с удобной ложью. И потому что завтра может быть поздно.

Справедливо.

Жестоко.

Необходимо.

Я начинала ненавидеть это слово почти так же сильно, как все они любили им прикрываться.

Кайден вдруг выдернул руку из моей.

Не грубо.

Но резко.

И шагнул к двери.

— Куда вы? — спросила я сразу.

— Вон, — сказал он не оборачиваясь.

Я застыла.

— Что?

— Оставь меня.

Нет.

О нет.

Я слишком хорошо уже понимала этот его тон.

Не просьба.

Не приказ.

Хуже.

Тот момент, когда он действительно на грани и отталкивает раньше, чем кто-то увидит, насколько глубоко задело.

А после такой правды отпускать его одного было почти то же самое, что отдать обратно дому.

— Нет, — сказала я.

Он повернулся.

И вот теперь я увидела настоящее.

Без маски.

Без лорда.

Без чудовища даже.

Просто мужчину, у которого только что отняли половину жизни и сказали, что вторая половина была построена на лжи.

— Эвелина, — произнес он очень тихо. — Не сейчас.

Я сделала шаг вперед.

— Именно сейчас.

Агнес молча отвела взгляд к окну. Дала нам пространство. Впервые. Наверное, поняла, что дальше это уже не ее разговор.

— Вы не пойдете один, — сказала я уже тише.

— Ты не понимаешь.

— Да хватит мне это повторять!

Слова вылетели слишком резко. Слишком больно. Но отступать было поздно.

— Хватит! Я не понимала в начале. Не понимала в храме. Не понимала в первые дни в этом доме. Но сейчас — понимаю достаточно, чтобы видеть: если вы сейчас уйдете один,