Попаданка. Замуж по принуждению - Юлий Люцифер

так уже держишь.

Я все-таки повернулась.

— Это что сейчас было? Почти что-то умное?

— Не привыкай.

— Слишком поздно.

Мы оба замолчали.

Оба услышали это.

Я — что сказала вслух.

Он — как это прозвучало.

Слишком поздно.

Да.

Именно так.

Слишком поздно отступать от разговора. От правды. От разрыва контура. От него. От себя в этой истории.

Кайден медленно выдохнул.

— Я пришел не только за этим.

— Ну конечно.

— Не начинай.

— Тогда говорите.

Он провел ладонью по шее — знакомый жест, когда что-то дается ему хуже, чем он хотел бы показать.

— Эдриан утром уходит в нижние архивы. Хочет проверить старые записи матери.

— И?

— И я хочу, чтобы ты в это время не оставалась одна.

Я уставилась на него.

— Вы сейчас серьезно?

— Да.

— После всего вы все еще думаете, что я соглашусь на “сиди в комнате и жди”?

— Нет.

— Вот именно.

— Поэтому предлагаю другое.

Я прищурилась.

— Что?

— Идешь со мной.

Вот тут я действительно не ожидала.

— Куда?

— К человеку, который, возможно, знает о матери больше нас всех.

Я выпрямилась.

— Кто?

— Агнес.

Интересно.

Очень.

— Вы думаете, она заговорит?

— Нет.

— Тогда зачем идти?

— Потому что после разрыва контура и смерти Мирей ей станет сложнее молчать как раньше.

Я подошла на шаг ближе.

— Вы все-таки начали понимать, что со мной лучше ходить не вокруг, а прямо.

— Не обольщайся. Это временно.

— Лжец.

Он не стал спорить.

Только смотрел.

Слишком внимательно.

И снова я почувствовала это странное, почти опасное смещение между нами. Уже не вспышка после поцелуя. Не голая близость после боя. Что-то другое. Тише. Глубже. Как будто после общей ночи у огня, подземелья, круга и шва разрыва само пространство вокруг нас признало: теперь мы связаны не только ритуалом.

И это было хуже любой страсти.

Потому что страсть можно отрицать.

Такое — нет.

— Вам надо спать, — сказала я резко, чтобы разбить момент.

— Тебе тоже.

— Не переводите.

— И не думал.

— Ложь.

— Возможно.

— Опять это “возможно”.

— Ты все еще здесь, значит, работает.

Я скрипнула зубами.

— Когда-нибудь я вас правда ударю.

— Жду.

— И вы так спокойно это говорите, будто вам мало сегодняшнего.

— Сегодня били не ты.

Проклятье.

Я не удержалась и все же усмехнулась.

Коротко.

Против воли.

Он увидел.

Конечно.

И в его лице на секунду появилось то, что я теперь начинала замечать слишком часто: почти облегчение, когда у меня получается не только злиться рядом с ним.

Это было неправильно.

Очень.

Поэтому я тут же отвернулась к столу и взяла медальон снова — просто чтобы занять руки.

— Хорошо. Завтра Агнес. Потом архивы. Потом что-нибудь еще ужасное?

— Практически наверняка.

— Чудесно.

— Ты хотела честно.

— Не до такой же степени.

Он шагнул назад, к двери.

— Поспи хоть немного.

Я подняла глаза.

— А вы?

— Попробую.

— Ложь.

— На этот раз — да.

Я смотрела, как он стоит у внутренней двери, уже почти в своей комнате, и вдруг очень ясно поняла: вот он сейчас уйдет, а я останусь не просто с медальоном на ладони.

С тем, что после той ночи стало нельзя развидеть.

Его страшная тайна.

Его вина.

Его право защищать.

Мой выбор выйти через него.

Наша новая связь.

И то, что мы оба все еще делаем вид, будто это можно держать в рамках почти делового союза.

Слишком поздно.

Да.

Но сказать это вслух я все равно не смогла.

Поэтому произнесла другое:

— Кайден.

Он остановился.

— Что?

Я помедлила.

Потом все же сказала:

— Сегодня… в круге… я не пожалела.

Тишина.

Такая, что я услышала, как за стеной потрескивает почти потухший уголь.

Его лицо изменилось совсем чуть-чуть.

Но я увидела.

И этого хватило.

— Я тоже, — ответил он очень тихо.

Вот и все.

Это было страшнее признания.

Потому что в этих трех словах не было ни одного лишнего.

Ни обещания.

Ни оправдания.

Ни попытки спрятать смысл.

Только правда.

После которой отступать стало еще позднее.

Он ушел к себе.

Дверь осталась приоткрытой.

Я не стала запирать.

Не потому, что хотела, чтобы он вернулся.

Потому что после всего этого запертая дверь выглядела бы уже почти смешно.

Я легла, не раздеваясь полностью, медальон оставила на столике у кровати.

Смотрела на него долго.

Потом закрыла глаза.

И почти сразу услышала — уже не через метку, не через видение, не как приказ.

Тихую, усталую мысль, словно всплывшую со дна собственной головы:

слишком поздно отступать — не всегда плохо.

Иногда это просто значит, что пора идти до конца.

Я не знала, моя это мысль или чья-то еще.

Но впервые не стала разбирать.

Потому что была согласна.

Глава 34. Тайна леди Агнес

Утро началось с тишины.

Не мирной.

Не той, в которой можно повернуться на другой бок и досмотреть сон.

Нет.

Это была тишина дома после удара — когда стены уже знают больше, чем произнесено вслух, а люди двигаются мягче обычного, будто стараются не разбудить то, что еще может рвануть под полом.

Я проснулась раньше, чем Лисса постучала в дверь.

Медальон все еще лежал на столике у кровати. В сером утреннем свете металл казался почти черным. Я взяла его в руку и несколько секунд просто сидела, глядя на миниатюру внутри.

Женщина с мягкими глазами.

Младенец на руках.

Мать, которая, возможно, поняла правду слишком поздно.

И все равно успела оставить хоть что-то.

Как Эвелина.

Как те, кого я даже не знала по именам.

Я закрыла медальон и спрятала его в карман платья прежде, чем вошла Лисса.

— Доброе утро, леди.

— Сомнительно, но допустим.

Она, как всегда, сделала вид, что не замечает ни темных кругов у меня под глазами, ни того, что я спала в полусобранной одежде, ни внутренней двери, оставшейся незапертой.

Умная девочка.

— Милорд уже ждет, — сказала она. — И… леди Агнес тоже не завтракала в своих комнатах.

— Какая многозначительная новость.

Лисса чуть замялась.

— Она выглядит… напряженной.

— После вчерашнего весь дом выглядит как человек с ножом под ребрами.

— Да, леди.

Когда я спустилась в малую столовую, Кайден уже был там. Один. Черный, собранный, слишком прямой для человека, который ночью едва держался на ногах. Но я теперь умела видеть глубже внешнего. По тому, как он экономил движения. По тому, как чашка в его руке стояла слишком неподвижно — потому что любое лишнее движение тянуло болью бок. По тому, как метка сразу дала мне ровное, усталое знание: да, ему хреново, но он все равно будет делать вид,