Измена - дело семейное - Аника Зарян

Прошли регистрацию, досмотр, посадку. Ждали своей очереди.

Он молчал.

Я тоже молчал. Почти. Мы слишком отстранились за эти недели... Я говорил с ним только по существу. И черт меня дернул в тот момент спросить:

- Пить хочешь?

Кивнул.

Перед нами было еще человек десять. Успею.

- Жди здесь, телефон держи под рукой, никуда не уходи.

Оставил его на стульях у стойки посадки. Сам, через шаг оглядываясь, пошел к ближайшему вендинговому аппарату, взял нам обоим по бутылочке воды. И только разок немного отвлекся из-за оплаты. Обернулся – на месте, где буквально только что сидел мой сын, теперь ставила сумку какая-то грузная женщина с платком на голове.

Что за херня?!

Стал крутить головой по сторонам.

«Заканчивается посадка на рейс VF-*** Санкт-Петербург – Стамбул». – прозвучало из динамиков.

- Лёша! – мой собственный голос потонул в общем гуле.

Сердце рухнуло в пятки.

Выцепил из кармана брюк телефон, набрал его.

Звонок. Второй. На третьем – отбой. Перезвонил снова: абонент не отвечает или временно недоступен.

От страха язык прилип к нёбу.

«Просьба пассажирам рейса VF-*** Санкт-Петербург – Стамбул пройти к выходу номер **»

Очередь у стойки уже рассосалась. Понимаю, что ждут только нас. По плану в идеале через минут пятнадцать взлёт, через четыре часа – пересадка в Стамбуле. А оттуда уже – туда, где мы начнем новую жизнь. И где нас не найдут. Ни его мать с отцом, ни правоохранительные органы, куда те непременно обратятся. Кончится всё судом за попытку выкрасть ребёнка из страны. Да и моя авантюра с китайским контрактом тоже скоро раскроется, это всего лишь дело времени.

Всё рухнет, если мы останемся. Нет, здесь оставаться нельзя, иначе я навсегда потеряю своего ребенка. Нам надо лететь. Сейчас.

Снова мечусь взглядом по залу.

- Алёша-а-а! – раздирая глотку, кричу в никуда. Замечаю, как на меня начинают оглядываться. – Сынок!

Бросаюсь в одну сторону, в другую, сшибая с ног чью-то сумку на колесиках.

- Помогите! – ору, – У меня сын пропал!

Начинается суета. Шушуканья, переглядывания. Рядом материализуется охранник:

- Что случилось?

- Сын пропал, – повторяю в каком-то кошмаре. На автомате начинаю перечислять приметы: – Десять ему, волосы темно-русые, вьются. Красная футболка, джинсы, белые кроссовки...

- Вы можете обратиться к нему по громкой связи, – говорит кто-то совсем близко.

- А если он уже не в аэропорту? – парирует моментально кто-то. – Детей сейчас крадут только так...

По спине ползет мороз от мысли, что моего сына могли украсть. Но в то же время внутри сидит какая-то подсознательная, ничем не обоснованная уверенность, что его не украли, он сам убежал.

И он совсем рядом. Только почему-то не хочет выходить ко мне. Не знаю. Просто чувствую – и всё.

Подхожу с охранником к стойке посадки. Представительница авиакомпании уже ушла. Он что-то говорит по рации, берет в руки микрофон, куда-то жмет, передает мне. Только тогда, хватая тонкий стержень, который соскальзывает из пальцев, понимаю, что ладони вспотели.

Рвано выдыхаю – микрофон тут же подхватывает и разносит моё дыхание по залу.

Охранник немного отодвигает от моего рта кончик микрофона:

- Вот так держите и говорите.

Киваю.

Набираю полные легкие воздуха и, продолжая осматриваться по сторонам, произношу четко, громко:

- Алёша, сын. Если ты меня слышишь, подойди к стойке, – голос срывается. Сглатываю, закрываю глаза. – Умоляю.

В этот момент в кармане брюк начинает вибрировать телефон. Сердце останавливается – Алёша! Он услышал! Он звонит!

Не отрывая глаз от толпы, я выдёргиваю аппарат. Мир плывет. С трудом концентрируя взгляд, всматриваюсь в экран.

Вибрации больше нет, как и звонка. Это было просто короткое уведомление о письме на почте..

- Сука!

До хруста сжимаю челюсть. От отчаяния стискиваю в руке гаджет. Возвращаюсь к микрофону:

- Нам пора в самолет, парень! Мы уедем туда, где нам будет очень хорошо! Я обещаю тебе, сынок!

Мотаю головой из стороны в сторону. Надеюсь. Жду!

Телефон выскальзывает из потных рук.

- Твою мать!

Наклоняюсь, чтобы поднять и снова упираюсь взглядом в уведомление о письме. Машинально вчитываюсь – из Бюро судмедэкспертизы. Открываю. Во вложении – файл с протоколом исследования.

Время останавливается.

Гул голосов растворяется.

Вакуум.

Всё, что я слышу – это мое тяжелое дыхание и слишком громкое сердцебиение.

И в этот самый миг до меня отчетливо доносится лёгкий, неуверенный звук. За спиной. То ли всхлип, то ли вдох. Оборачиваюсь.

В двух метрах от меня, бледный, с огромными, заплаканными глазами, стоит мой сын. В этой дурацкой красной футболке его бледнота кажется даже болезненной.

Он смотрит прямо на меня, не моргая.

- Пап, – говорит, буравя меня полным злости и решимости взглядом. – Я не хочу никуда уезжать.

Смотрю на него, и почему-то единственное, о чем думаю в этот момент – заговорил! После нескольких недель молчания я наконец услышал его голос. И сказал он именно это.

Поэтому он спрятался.

Следом приходит осознание. Мгновенное, пугающее.

Абсолютное.

Ради своего сына я готов на всё. Даже остаться. Даже встретиться лицом к лицу со всеми проблемами и с законом, если придется. Даже сесть в тюрьму. Лишь бы он не смотрел на меня так, как сейчас.

- Не поедем.

- Обещаешь?

- Обещаю. – опускаюсь на одно колено, развожу в сторону руки, раскрывая объятья: – Никуда не поедем. Я тебе обещаю, сынок.

Он щурится, будто обдумывая мои слова. Решая, можно ли им верить? Не обманываю ли я его так же, как и все остальные значимые взрослые в его жизни? Как мать, как... Биологический отец...

Его напряженные плечи чуть опускаются.

Он делает ко мне шаг, другой, ускоряется и устало падает в мои объятья.

- Пап, я только тебя люблю! Только тебя! Я никого не люблю больше! Только тебя!

- Тш-ш-ш.

- Прости, я не хотел тебя пугать. Я видел, как ты испугался. Но я не хочу бежать. Я же ни в чем не виноват, пап! Ты же тоже ни в чем не виноват! Пусть они стыдятся! Пусть они убегают!

Эх, сынок...

- Тш-ш-ш...

- И на Веронику я не злюсь. Она не злая, просто ей же тоже было больно.

Тише, мой мальчик, тише... Мы поговорим. Обязательно обо всем поговорим дома.

- Поехали? – провожу мягко по его волосам.

- Ага. – шмыгает.

Я поднимаюсь на ноги тяжело, будто мне не тридцать восемь, а все восемьдесят. Беру сына