Баронство в подарок - Экле Дар

и повернулась к нему, моя спина уперлась в дверь. Мы смотрели друг на друга через несколько футов пространства, которое вдруг стало казаться бездной и одновременно ничем.

И тогда он медленно, не сводя с меня глаз, пошел ко мне. В его движениях не было прежней легкости шута или холодной расчетливости дельца. Была лишь сосредоточенная, животная грация хищника, наконец-то позволившего себе приблизиться к своей добыче. Но я не была добычей. Я была его соучастницей.

Он остановился в сантиметре от меня. Его дыхание обжигало мою кожу.

— Ты уверена? — его голос был низким, хриплым от сдерживаемой страсти.

В ответ я обвила руками его шею и притянула к себе в поцелуе.

Это был уже не нежный исследовательский поцелуй из маскарада и не отчаянный, яростный поцелуй в зимнем саду. Это было нечто иное — медленное, осознанное соединение, полное торжествующей нежности и долгожданного разрешения. Мы сбрасывали с себя последние одежды притворства. Каждое прикосновение, каждый вздох были клятвой.

Его руки скользнули с моей талии на спину, разжигая огонь сквозь ткань платья. Его пальцы дрожали, когда он искал застежки. Я помогала ему, мои собственные пальцы не слушались, заточенные на одной цели — ощутить его кожу под своими ладонями.

Бархат и шелк его мундира, а затем и моего платья, мягко шурша, упали на пол. В полумраке комнаты его тело, освещенное лунным светом с балкона, показалось мне воплощением моих самых сокровенных фантазий — сильное, мускулистое, с бледными полосками старых шрамов, которые я теперь целовала, смывая всю его боль.

Он поднял меня на руки, и я вскрикнула от неожиданности, обвивая его ногами за талию. Он понес меня к кровати, его губы не отрывались от моих, его руки поддерживали меня с такой силой и в то же время с такой бережностью, словно я была хрустальной.

Оказавшись среди шелковых простыней, мы наконец позволили себе все. Не было больше места словам, только язык прикосновений, вздохов и стонов. Его ладони исследовали каждый изгиб моего тела, а мои ногти впивались в его напряженные плечи, оставляя следы принадлежности. Он входил в меня медленно, давая привыкнуть, и в его глазах читался немой вопрос. Я ответила ему поцелуем, глубоким и влажным, позволяя ему почувствовать мое полное согласие, мою готовность.

И тогда начался танец, затмивший собой все вальсы мира. Это было слияние, грубое и нежное, отчаянное и полное любви. Каждый толчок был словно выбиваемой из нас болью прошлого, каждый стон — клятвой на будущее. Я теряла границы собственного тела, растворяясь в нем, в его жаре, в его страсти, в том бездонном море любви, что я наконец-то увидела в его глазах без единой преграды.

Когда пик наступил, это было подобно взрыву сверхновой — ослепительно, оглушительно и навсегда меняющее. Мы сливались в едином порыве, и мир перевернулся, обретая новый, единственно верный центр тяжести — нас.

Мы лежали, сплетенные конечностями, тяжело дыша, приходя в себя. Его рука лежала на моей талии, его губы прикасались к моему виску. Никто не говорил ни слова. Никто не шутил. Просто тихие, счастливые вздохи в темноте.

Первым заговорил он, его голос был глухим и безмерно усталым, но счастливым.

— Значит, я могу уничтожить подписанные бумаги о разводе? — прошептал он мне в волосы.

Я рассмеялась, прижимаясь к нему еще ближе.

— Никаких шансов, месье ван Дромейл. Вы застряли со мной. Навечно.

Он тяжело вздохнул, но в его объятиях не было протеста, лишь безграничное облегчение и покой.

— Что ж, — прошептал он, и я услышала в его голосе ту самую, знакомую ухмылку, но на этот раз — счастливую. — Похоже, мне придется с этим смириться.

И под сенью наступившей ночи, в сиянии одной-единственной луны, мы заснули в объятиях друг друга — не как фиктивные супруги, а как две половинки, наконец-то нашедшие друг друга. Настоящее начало нашей жизни только что началось. И оно обещало быть бесконечно счастливым.

Эпилог

Год спустя

Ветер, игравший с прядями моих волос, пах не пылью силестанских дорог, а соленым дыханием Опалового залива. Я стояла на балконе нашей виллы, вглядываясь в линию горизонта, где небо сливалось с бирюзовой водой. Вилла была подарком Эвана — не как демонстрация богатства, а как воплощение нашего общего желания иметь место, где мы могли бы быть просто собой, вдали от дворцового блеска и государственных дел.

Позади раздались легкие шаги. Теплые, знакомые руки обняли меня за талию, а губы коснулись виска.

— Опять в море смотришь, жена моя? — прошептал Эван. — Ревную. Должен ли я заказывать шторм, чтобы оно на время усмирило свой нрав и перестало привлекать твое внимание?

Я рассмеялась, откинувшись на его грудь. Его шутки остались прежними, но теперь за ними не скрывалась боль. Они были легкими, как морская пена, и такими же естественными, как дыхание.

— Я просто думаю, как все изменилось, — сказала я, закрывая глаза и наслаждаясь его близостью.

И правда, изменилось все. Наш «развод» так и не состоялся. Вместо этого в Императорском дворце Аль-Шарифа состоялась еще одна церемония — на этот раз настоящая, где мы обменялись клятвами не по контракту, а по зову сердца. Агнес, сиявшая счастьем, пустила слезу умиления. Даже Райен почти улыбнулся, прежде чем его лицо снова застыло в привычной маске невозмутимости. Но в его строгом поклоне в наш адрес я увидела не холодность, а… принятие. Возможно, даже тихую радость за брата.

Рокорт под управлением герцога де Шевреза процветал. Я получала время от времени отчеты и с теплой грустью читала о том, как внедряются мои старые проекты и запускаются новые. Это больше не было моим бременем, но приятно было осознавать, что частичка меня осталась там, в земле, которую я когда-то спасла от забвения.

Я сама нашла свое новое призвание. Используя знания с Земли и магию Аджарии, я основала в Аль-Шарифе небольшую клинику и исследовательский центр. Мы с доктор Лиллой и другими прогрессивными умами работали над синтезом магической и номагической медицины. Наши методы уже спасли десятки жизней, считавшихся безнадежными. Я была не баронессой и не беглянкой. Я была Гайдэ ван Дромейл, ученым, врачом и… женой.

— О чем задумалась так глубоко? — Эван мягко повернул меня к себе. Его глаза, такие же темные и насмешливые, теперь смотрели на меня с безграничной нежностью. Шрам на его щеке я больше не видела как изъян. Это была часть его истории, часть того, что сделало его тем, кем он был. И я любила каждую его черту.