Духовка Сильвии Плат. Дилогия - Юстис Рей

– Это тоже ни к чему хорошему тебя не приведет.

Наш разговор снова прерывается. На этот раз довольными возгласами Пита.

– Я же говорил! – Он не смеется, но видно, что ликует. – А я тебе сказал, что голова не должна быть огромной. Это же очевидно. Видишь, он развалился из-за тяжести огромной башки.

– Зато у тебя он… глупый! – восклицает Молли обиженно, указывая на снеговика Пита.

– Но он все еще цел.

Молли убегает в дом. Пит недовольно фыркает, пытаясь исправить разрушенного снеговика, но тот не подлежит восстановлению.

– Вот видишь, что делает разум, – тихо говорю я.

Не дожидаясь ответа, я ухожу в дом, чтобы попрощаться с Молли.

30. Флоренс Вёрстайл

Каждый новый год я обычно начинаю с грандиозной уборки, а точнее, сортировки вещей. И так как моих вещей в тот год было немного, я забралась на чердак, где пылилась громаднейшая куча ненужного хлама. Хотя стоит признать, что там хранилось и множество полезных вещей, вот только ими по непонятной мне причине никто не пользовался.

Во время каникул чердак стал для меня главным местом в доме, потому что он был единственным уголком, в который я до этого не заглядывала. Я шла туда рано утром и уходила около полуночи. Там меня окутывали спокойствие и тишина, ведь, когда я туда забиралась, все знали, что меня лучше не трогать. Ну, или почти все.

Я написала о чердаке Синтии. После похорон мы начали общаться с помощью тайной переписки. Она придумала шифр, которым мы научились пользоваться. Некоторые буквы обозначались просто: квадратами или кружками, другие – сложнее. Конечно, наши письма не содержали никакой тайной информации, но мы все равно не хотели, чтобы хоть кто-то мог их понять.

– Мне кажется, это самый пыльный чердак, который я когда-либо видела, – заявила она, проходя вглубь. Я сидела на полу, перебирая старые вещи, включая и книги, которых, к моему счастью, было не счесть. Через окно в крыше я видела, что на улице все еще падал снег.

– Почему ты здесь? – поинтересовалась я, поднимая на нее взгляд, хотя ее приход меня ничуть не удивил.

– Как только ты написала, что у вас есть таинственный чердак с кучей всякого хлама, я тут же поспешила к тебе. – Она подошла к старому шкафу, проведя пальцами по пыльным корешкам книг. – Я люблю хлам, среди него часто находятся алмазы, которые можно превратить в бриллианты.

– Хм, алмазы не обещаю, но книг тут точно завались.

– Я просто возьму парочку и отстану от тебя, пока не прочитаю их, – усмехнулась она.

– Я не против того, что ты здесь. – И это была правда.

– Знаю.

Она начала изучать книги, стоявшие на полках. Некоторые брала в руки, листала, соображая, стоит ли тратить на них время, на другие даже не обращала внимания.

На ней были джинсы и светло-кремовый свитер крупной вязки, но выглядела она гораздо лучше, чем могла бы я в самом шикарном платье. Иногда казалось, что хорошо выглядеть, несмотря ни на что, – ее дар, причем не только выглядеть хорошо, но и чувствовать себя так же, словно не произошло ничего ужасного, словно она шелк, с которого что угодно, любая беда скатывается, не оставляя следа. Хотя я прекрасно знала, что ее рана не зажила, знала, что до конца она не заживет еще очень долго, возможно, никогда.

– Как вам живется с тетей?

– Каждый день четко по уставу, даже дома, – призналась она и улыбнулась, – зато нет криков и ссор. Том говорит, что нашей тете нужно баллотироваться в конгресс. Она навела бы порядок в любой стране.

Я тоже усмехнулась. Мне не нравилась директриса Тэрн, но в отсутствии дисциплины ей не откажешь.

– Ты скучаешь по отцу? – И почему я это спросила?

– Я давно скучала по нему. По нему прежнему. Но после смерти матери он изменился. Только и делал, что пил и кричал. Иногда бил нас. Он говорил мне такие обидные вещи, что я его практически возненавидела. И в то же время я жалела его. Можешь не верить, но я любила отца. Я продолжала давать ему шансы исправиться, несмотря на всю ту боль, что он причинил мне. Однако он так и не смог свыкнуться с мыслью, что мамы не стало… – Тяжело вздохнув, она продолжила: – Я жалею, что все так вышло, я каждый день молю бога простить меня, но… в глубине души я рада, что он умер. Мне стыдно за это чувство, но я ничего не могу с собой поделать. Мой настоящий отец, тот, которого я любила, давно умер. А то тело, что мы похоронили… это был не он. Думаю, он сам этого хотел, потому что все не могло так продолжаться.

Я понимала Синтию, ведь чувствовала то же самое к своей матери: я любила ее, но, когда она ушла, бросив нас, возненавидела. Однако я никогда не желала ей смерти.

– А ты… Я не знаю, стоит ли спрашивать, но ты в порядке?

– Я так… так… – Покачав головой, чтобы сосредоточиться, я продолжила: – Почему мне кажется, будто все, произошедшее с тобой, было со мной? Почему мне так нехорошо?

– Потому что для тебя это варварство. Это и было варварством. А я привыкла. Давно привыкла, именно поэтому все это продолжалось так долго.

Я не нашлась, что ответить.

– А как Сид? Похоже, для него это особенно тяжело.

– Тебе стоит спросить об этом у него.

– Вы с ним не общаетесь?

– Общаемся, но не так, как прежде. Вероятно, между нами уже никогда ничего не будет как прежде.

– Почему?

– Он ненавидит меня за то, что я втянула его в это.

Синтия покачала головой.

– Он тебя не ненавидит, – она с горечью посмотрела на меня, – он тебя любит.

– Вот черт! – шепотом воскликнула я. – Ты в него влюблена? – Я знала ответ.

Она отвела взгляд, смутившись.

– Я помню, ты подошла к нему, чтобы сообщить, что он получил роль, и уже тогда у меня промелькнуло: «Да эта девчонка втрескалась в него по уши». Я даже сказала ему об этом, а он отмахнулся.

Она молчала.

– Ты и сейчас любишь его?

– В свое время я сделала ему очень больно, – скупо призналась она.

– Расскажи мне!

– Зачем ты меня мучаешь? – В ее голосе читалась почти что мольба, но я не могла не узнать.

– Вы с ним встречались?

– Нет, – она усмехнулась, будто я сморозила глупость, – но мы долгое время дружили.

– И что произошло?

Она не могла подобрать слов. Видимо, это было для нее чересчур тяжело.

– После смерти матери я оттолкнула