Пламя ада - Кармен Мола

маленькой девочкой. В то время Кандидо купил Идалину, увез с сахарного завода «Магнолия» и сделал прислугой в своем доме. Теперь Росана превратилась в шестнадцатилетнюю девушку, и даже материнские чувства Идалины не могли преодолеть преграду, которая выросла между ними за время разлуки. Возможно, они и не узнали бы друг друга, если бы случайно встретились на улице.

– Росана?

– Ты Идалина, моя мать?

Наконец, преодолев себя, они обнялись.

– Дочка, я думала, что никогда тебя не увижу…

Леонор решила оставить их наедине, чтобы они могли хоть как-то наверстать упущенное за годы разлуки, и вдруг… впервые с прибытия на Кубу почувствовала отголосок настоящего счастья, пусть и чужого.

Росана осталась в особняке на улице Беласкоайн, и Леонор часто приходила к ней, чтобы послушать истории о Мауро.

– Его прозвали доктором. Он отличался от остальных галисийцев. Они с Томасиньо очень сдружились с Эмилиано. Томасиньо не повезло, но Эмилиано и Мауро удалось сбежать. Они смогли оторваться от Бидаче и его людей. Надеюсь, с ними все в порядке…

Леонор желала этого всей душой. Мауро, ее доктор-недоучка… Уже несколько дней она так называла его про себя. Леонор задавалась вопросом: то, что она чувствует к нему, – это любовь или просто фантазия, которая начала обретать реальные очертания, после того как она прочитала его страстное письмо? Они виделись всего раз в жизни, провели вместе одну ночь, прячась от погони на чердаке. Теперь Леонор казалось, что та ночь была полна нежности. К тому же никто не совершал ради нее ничего подобного: Мауро пересек океан, лишь бы ее увидеть. Поступок, продиктованный страстью, трогательный, безрассудный и в то же время отважный. Поступок героя какого-нибудь романа. Конечно, Леонор идеализировала Мауро, при встрече она может его и не узнать, как и случилось на сахарном заводе… Но таковы законы любви – ей свойственны пылкость чувств и опрометчивость действий.

Леонор было трудно сосредоточиться на репетициях с Пильдайном – ей снова все стало безразлично, она впала в болезненную меланхолию и даже не пыталась бороться с ней. Одиночество лишь подпитывало это состояние. Леонор так и не решилась навестить Амалию Бру после их последней ссоры и не могла рассказать Кандидо о причине своей грусти. Однако ее отсутствующий вид и мрачный взгляд не остались незамеченными.

– Разве ты не заметила, что в Гаване все веселятся? Это карнавальная неделя, твой первый бал-маскарад в цирке Альбису. Почему ты не радуешься? – спросил ее Кандидо. – Хочу снова увидеть ту Леонор, которая пела и танцевала на моей кровати в «Гранд-Отеле» в Мадриде.

– Я делаю все, что в моих силах.

– Расскажи мне, в чем дело. Ты знаешь, я желаю тебе счастья: мой театр в твоем распоряжении, у тебя главная роль в спектакле. Я сделал все возможное, чтобы освободить тех галисийцев, несмотря на свою дружбу с Арсенио Боадой. Я даже принял в дом дочь Идалины, но ничего не помогает… Ты почти не улыбаешься, не выходишь из дома, не появляешься на репетициях. Что не так?

Леонор не говорила Кандидо, как ненавидит «Цветок тыквы» и что главной роли в нем она бы предпочла второстепенную в пьесе Аквилино Пардиньяса. Но Аквилино был упрям как мул и не позволил бы ей появиться в его спектакле: стоило Леонор повстречаться с ним, как на нее обрушивался поток оскорблений. И все же порой ее посещало желание навестить этого ворчуна. Леонор не знала, чего именно искала в его обществе – понимания или наказания за свои проступки.

Улица Бомбы уже стала Леонор знакомой – сутенеры, проститутки с погасшим взглядом и мужчины, незаметно выскальзывающие из дверей. В этот раз Леонор впервые увидела детей, играющих на булыжной мостовой. Им было не больше пяти-шести лет, и они были совсем одни. Леонор не удивилась бы, узнав, что их мама обслуживает очередного клиента, оставив детей на улице под присмотром соседок… Ее детство прошло в деревне, и она знала: за вполне милыми бытовыми сценками скрывается суровая, а подчас и жестокая, тяжелая жизнь бедняков. Ей стоило некоторых усилий прогнать непрошеные воспоминания о своей семье, оставшейся в Монтенегро-де-Камерос. Леонор давно их всех мысленно похоронила и удивлялась, если они воскресали в ее сознании, будто привидения.

Пардиньяс открыл ей дверь. На нем были короткие брюки и старая рубашка.

– Какая муха вас укусила? Зачем вы опять пришли? – недовольно спросил он.

– Хочу поговорить с вами и узнать, не нужно ли вам чего-нибудь.

– Я жажду справедливости! Но вряд ли танцовщица сможет мне ее дать. Еще вопросы будут?

– Неужели вы никогда не перестанете относиться ко мне с презрением?

– С вами тут все и так предельно вежливы. Всем известно, что вы замужем за работорговцем. Уверен, вам здесь даже кланяются. И вашему мужу тоже кланялись бы. А должны бы посадить его в колодки – да обратятся орудия угнетения против их создателей! Вот что сделает меня счастливым!

– Мой муж вовсе не работорговец… Напротив, он способствовал освобождению нескольких галисийцев, попавших в рабство. Он сообщил о них губернатору. Но я хотела поговорить не об этом. Объясните мне, как получилось, что пьеса «Цветок тыквы», премьера которой состоится в театре «Виллануэва», настолько плоха?

Пардиньяс довольно усмехнулся, будто Леонор наконец сказала что-то, достойное его слуха, и впустил ее в квартиру. Леонор стала читать ему отрывки из той ерунды, которую они репетировали: «Вазможныа, это от любимой, но ревность сдесь неотвратима: я вырву ейный клок волос…» Настроение Пардиньяса становилось все лучше, и наконец он расхохотался.

– Это еще и в стихах?!

– Местами. И они просто ужасны… Прошу, прочтите что-нибудь из своего.

Пардиньяс быстро вошел во вкус, и уже ничто не могло его остановить: в своей пьесе он рассказывал историю знатной африканской невольницы, которую лишили свободы и привезли на Кубу. Хозяин плантации оказывал ей знаки внимания, но она полюбила раба…

Рядом с печатной машинкой лежало несколько листков бумаги. Перебирая их, Пардиньяс признался, что переработал текст и теперь он отличается от первоначального варианта.

– Это и прежде был шедевр, но теперь… Теперь стихи Лопе де Веги или Шекспира выглядят на его фоне жалко и бледно!

– Вы позволите? – Леонор потянулась к страницам. Пардиньяс метнул в ее сторону предупреждающий взгляд. – Если текст таков, как вы утверждаете, то останется хорош даже в исполнении такой плохой актрисы, как я.

Пардиньяс никогда бы не признался в этом даже себе, но постепенно он проникся необъяснимой симпатией к этой танцовщице. Он протянул ей свою пьесу. Леонор прочла вслух монолог королевы-рабыни, где героиня признается, что не может разлюбить раба и преодолеть желание