Ты — мой Свет - Даниэль Ли

этих ласковых волнах пустоты, и наслаждаться покоем, больше никогда не возвращаясь туда, где нужно бежать, прятаться и бояться. Где это? Не помню.

Но иногда, будто сквозь толщу воды до меня доносилась песня… такая знакомая, такая родная, словно это была моя песня. Я её пела кому-то… Кому?

Спи... ночь укрыла леса,

Спрятала в кронах свои голоса.

Боль утекает сквозь пальцы водой,

Я остаюсь в темноте здесь с тобой.

Мне нравился этот голос, мне хотелось посмотреть на его обладателя, но я не могла открыть глаза, как не старалась. Затем снова становилось тихо, слышен был лишь шорох тумана, состоящего из клубящейся тьмы.

А затем тишину стали иногда нарушать голоса.

Сначала далёкие, еле слышные, а потом всё ближе, как сквозь препятствие.

— Мама…

— Мама, вставай.

Низкий, срывающийся шёпот:

— Любимая моя, вернись. Вернись ко мне, прошу тебя.

И снова он же, но уже мягче, не ко мне:

— Мама еще спит, сынок. Но ты не переживай, она скоро проснётся.

Сынок.

Слово кольнуло где-то в груди. Я пыталась ухватить смысл, и никак не могла. Чей сынок?

— Прошу тебя, Милли. Не оставляй нас, просыпайся.

Милли.

Да, это имя было моим. И будто не моим. Как меня зовут? Я не знала. Знала только, что голос, произнёсший его, был любимым до боли. Я тянулась к нему, к этому голосу, а тьма гладила виски и утягивала назад.

«Останься. Здесь безопасно».

— Почему она не просыпается?! — внезапно прорычал кто-то. В этом мужском голосе было столько отчаяния и боли, что моё сердце, даже здесь, в безвременье, болезненно сжалось.

— Ваше Высочество… нужно ещё время, — неуверенно ответил другой. — Госпожа восстанавливается медленнее, чем мы предполагали. Возможно, её наследственность слаба, и тело не может принять магию до конца.

Раздался оглушительный грохот, словно кто-то со всей силы ударил кулаком обо что-то твердое. Дерево жалобно хрустнуло.

— Думай, что говоришь! Перед тобой Её Высочество Амелия Арвендел, в девичестве Вальдес. У моей жены прекрасная наследственность. Дело в другом. Ищи другую проблему!

Глухой стук коленей о пол.

— Простите, Ваше Высочество… но неделя — это слишком долго. У меня не осталось вариантов. Она абсолютно здорова. Все каналы в норме.

— Пошли прочь!

Послышался грохот закрываемой двери, следом в неё полетело что-то тяжелое.

Амелия.

Амелия Арвендел.

Жена.

Амелия — это я? Амелия Вальдес — это я.

Да, я помню это имя. Когда я стала женой? Чьей женой? Я принцесса? Что-то знакомое царапнуло память острым краем. Я повторяла про себя свое новое имя, как молитву, и не понимала, почему от него по коже бегут мурашки.

Неделя? Целая неделя?

Тьма снова попыталась сомкнуться, но голоса уже не отпускали.

— Мама проснётся?

Тонкий, робкий голосок прозвучал совсем рядом, а потом щеки что-то коснулось. Невесомое, теплое…

Пауза. И тот же мужской голос, но уже без ярости, тёплый, почти ломающийся:

— Да, сынок. Она обязательно проснётся. Давай, Тео, сейчас надо пообедать, а потом мы посидим с мамой.

Тео.

Я знаю это имя. Теодор. Мой сын.

Осознание ударило подобно молнии, разорвавшей ночное небо. Тьма разом потеряла свою привлекательность, отступая перед всепоглощающей материнской любовью и паническим страхом за ребенка. Я выгнулась дугой на мягкой постели, жадно, с громким хрипом втягивая в легкие воздух, словно утопающий, наконец-то вынырнувший на поверхность, и резко распахнула глаза.

Свет нещадно резанул по отвыкшим глазам. Я зажмурилась, тихо застонав от того, как саднило пересохшее горло. Послышался грохот отодвигаемого стула.

— Милли? — мужской голос дрогнул, сорвавшись на хрип. В нем смешались неверие и отчаянная надежда.

Я с трудом разлепила тяжелые веки. Первое, что я увидела сквозь мутную пелену, закрывавшую глаза, — мужское лицо. Осунувшееся, с резкими тенями под глазами и глубокой складкой между бровей. Мужчина выглядел так, будто сам только что вернулся с того света. А рядом, на его руках...

— Мама! — радостно взвизгнул Тео и заерзал, пытаясь вырваться.

Мой мальчик, с перемазанной молочной кашей мордашкой.

— Тео... — сипло выдохнула я, пытаясь приподняться, но тело казалось чужим и неподъемным.

Мужчина оказался рядом в одно неуловимое движение. Осторожно, словно я была сделана из тончайшего хрусталя, он опустился на край кровати. Одной рукой он по-прежнему бережно придерживал Тео, а другой, горячей и чуть подрагивающей, коснулся моей щеки. Я вглядывалась в его резкие черты, в знакомые шрамы на щеке… Память потихоньку возвращалась, как ручеек, капля за каплей пробивая себе дорогу; в сознании мелькали картинки из прошлого.

— Касс… Это ты, Касс…

И в этот момент, вместе с окончательно прояснившимся сознанием, на меня ледяной лавиной обрушилась память последних дней.

— Касс! — я в панике вцепилась немеющими пальцами в его рукав. — Эрик... Эрик хотел забрать Тео!

— Тш-ш-ш, не волнуйся, милая моя, любимая, всё хорошо, ты в безопасности, Тео в безопасности. Больше никто и никогда не посмеет тебя обидеть, — Касс перехватил мою руку и стал исступленно покрывать её поцелуями, прижимаясь горячими губами к моим пальцам, к тонкому запястью. — Великая Матерь... я думал, я потерял тебя, Милли.

Он осторожно усадил Тео на кровать рядом со мной, а сам подался вперед и уткнулся лбом мне в плечо. Я почувствовала, как его широкие, напряженные плечи слегка подрагивают. Этот сильный, несгибаемый мужчина, генерал, заставляющий трепетать врагов, сейчас цеплялся за меня так, словно я была единственным, что удерживало его на краю пропасти.

Я подняла ослабевшую руку и нежно провела по его жестким темным волосам, слегка массируя кожу головы, так же, как и три года назад. — Я слышала твою колыбельную, Касс, — едва слышно прошептала я. — Расскажи мне, что произошло.

Он глубоко вздохнул, беря себя в руки, и немного отстранился. В его глазах плескалась такая безграничная нежность, что у меня перехватило дыхание.

— Милли, сначала нужно набраться сил. Сейчас тебя приведут в порядок, накормят... — Касс резко вскочил с кровати, в два широких шага пересек комнату и распахнул дверь. От его генеральского рыка, казалось, содрогнулись стены: — Оран! Целителя сюда! Горничных, бульон для Её Высочества, живо!

— Касс... — неуверенно позвала я, когда он закрыл дверь и снова повернулся ко мне. — Почему ты называешь меня «Её Высочеством»?

— Я всё тебе расскажу, родная, всё, — мягко пообещал он, садясь обратно на край постели. — Но сначала поешь.

Я обняла Тео, который тут же радостно залез ко мне под бок и доверчиво прижался, пачкая надетую на меня сорочку остатками каши. Сорочка, к слову, была не моя, а очень дорогая, из тончайшего шёлка, как будто я вернулась в ту, свою старую жизнь.

Я посмотрела на Касса. В груди разливалась такая щемящая,