Западня - Алеата Ромиг

делал, все, на что соглашался, было для будущего Леннокса и для «Деметрий Энтерпрайзис». В моем сознании эти двое шли рука об руку. Я построил одно, забыв обо всем остальном ради другого. А потом, через два месяца, стоимость всего этого упала более чем на пятьдесят процентов.

Только на бумаге, говорили дикторы новостей. Но это была неправда. Я понимал, как бизнесмены в 1920-е годы находили утешение в прыжках из окон своих офисов. Не один раз эта мысль приходила мне в голову. Я пережил слишком многое: смерть Анжелины, отказ Аделаиды и падение акций Холдинга «Деметрий». Леннокс был женат и имел то, что осталось от «Деметрий Энтерпрайзис». Я больше был не нужен.

Я сказал, что переезжаю в Лондон ради компании. В конце концов, это был глобальный финансовый кризис, и если мы хотим выжить, то «Деметрий» должен быть в эпицентре.

Но это была не вся правда. Мне хотелось уехать отсюда. Я больше не мог смотреть на эту повседневную пустоту. У Леннокса была Джослин. Сильвия была довольна ими и своей собственной жизнью. Впервые в моей жизни никому не было дела до того, что я делаю и куда иду. Это была альтернатива для труса – прыгнуть навстречу смерти. Я видел слишком много людей, которые испускали свой последний вздох. Я не мог этого сделать, но мог исчезнуть.

В течение многих лет я так и делал. Я старался забыть двух женщин в своей жизни – тех, что оставили меня – и отдалиться от сына, который меня не знал. Это была не его вина. Я никогда не пробовал. Это был не тот человек, которым я был.

Поначалу я усердно старался дистанцироваться, как географически, так и эмоционально. Я удалил приложения, которые давали мне визуальный доступ к поместью Монтегю. Камеры были устаревшими, а программное обеспечение – архаичным по сегодняшним стандартам. Кто сказал, что камеры, в конце концов, не были найдены?

У старика Монтегю, как называл его Винсент, никогда не было камер, установленных в хозяйских апартаментах. Он следил в основном за жилыми помещениями, а также офисными помещениями в доме и в корпорации «Монтегю». Мне было больно смотреть даже на те, что находились на первом этаже, видя, как Аделаида бесцельно бродит из комнаты в комнату, всегда со стаканом в руке.

Я никогда не видел эту женщину в своих воспоминаниях. Улыбка, которую она носила в своем доме, была фальшивой, дешевой имитацией. Я видел настоящую, оригинальную, ту, что освещала ее голубые глаза. Я слышал ее смех и знал, то, что она показывала тем, кто должен был быть ближе всего к ней, было ненастоящим. Это было слишком болезненно, как поворот ножа. Я больше не мог на это смотреть.

А теперь, учитывая недавний поворот событий, я бы очень хотел это сделать. С другой стороны, я сомневался, что система может быть поддержана сегодняшними сетями, не без перестройки всей системы. Я же не могу послать команду в поместье Монтегю и объявить, что их домашние камеры безопасности нуждаются в модернизации.

Хотя в моей голове прокручивалось множество воспоминаний об Аделаиде, одно из них никогда не покидало меня – это ее беспокойство о будущем дочери. Она постоянно беспокоилась о желаниях своего отца относительно будущего Александрии, точнее, о ее предопределенном браке. Судя по рассказам Аделаиды об Александрии, я никогда не сомневался в способности девушки сражаться. Казалось, что она делала это большую часть своей жизни, с тех пор как я забрал ее защитника.

Эта мысль грызла меня снова и снова на протяжении многих лет.

А потом Леннокс пережил трагическую утрату. Разумеется, он не обратился ко мне. Я никогда к нему не обращался.

Это была стремительная попытка, несбыточная мечта, способ снова объединить нас. Привести двух человек на один и тот же курорт было проще, чем быть уверенным, что они соединятся. Никто из них ничего не заподозрил.

Я отнял у дочери Аделаиды ее защитника, когда она была еще слишком мала, чтобы понять это. Леннокс потерял самых дорогих ему женщин. Сведение их вместе было, возможно, попыткой искупления, последней попыткой исправить зло, которое в действительности никогда не могло быть исправлено.

Если я правильно понял слова Аделаиды, если Александрия выйдет замуж не за того молодого человека, которого хотел ее дед, то состояние Монтегю будет передано ее мужу.

Я эгоистичный ублюдок, но этот сценарий не казался мне непривлекательным. Я надеялся, что если это случится, то этот ублюдок покинет Аделаиду. Она больше не будет приносить никакой пользы для него. Если бы это случилось, я мог бы предложить ей новую жизнь – если бы она захотела меня.

Прошло уже много лет с тех пор, как она узнала мой секрет. Возможно, время действительно залечило все раны.

Все это работало даже лучше, чем я планировал... до сих пор.

Что-то случилось, и я на мгновение растерялся. Пришло время признаться Ленноксу во всем и предложить свою помощь. Настало время, когда отец и сын перестанут работать на противоположных сторонах и станут командой. Если бы один Деметрий мог сделать то, что было у каждого из нас, то вместе мы могли бы быть непобедимы.

— Папа, что случилось?

— У тебя в кабинете есть что-нибудь покрепче воды?

Глаза Леннокса сузились.

— Ты что, заболел?

— Нет, — я встал и подошел к окну. Ранний вечерний трафик начал нарастать. В Лондоне было уже поздно, а я все еще находился в Нью-Йорке. — Мне нужно рассказать тебе кое-что, то, что должен был сказать тебе раньше.

— О компании? — спросил он, вставая.

Я провел рукой по волосам.

— В некотором смысле, но не то, что ты думаешь.

— Черт возьми, папа, я вообще ни о чем не думаю. Скажи что-нибудь. У меня сейчас столько всего происходит. Если ты не можешь мне сказать, тогда возвращайся в Лондон, и мы поговорим в другой раз.

— Я хотел познакомить тебя с Александрией.

Леннокс сделал шаг назад.

— О чем, черт возьми, ты говоришь?

— Она нуждалась в тебе. Ты нуждался в ней. Я не знаю, почему ты позволил ей вернуться в Саванну, но ты должен пойти и забрать ее.

Его глаза широко раскрылись.

— Я не знаю, какого хрена ты знаешь об Алекс или Саванне, или о любом другом загадочном дерьме, которое ты говорил в доме несколько месяцев назад, но я пытался. Я пошел к ней домой. Это же не дом...

— Это замок, —