И навсегда - Кейт Бирн

— А Шарлотта... Шарлотта была лучшим, что с тобой случалось. И она, и он заслуживают большего, чем это.

Шарлотта. Её имя пронзило грудь свежей болью.

Она любила меня. Хотела остаться. Просила дать ей повод. Но я не смог. И не дал. Моё горе выжгло её любовь, как фитиль в динамите. А когда всё сгорело дотла — взрыв стал закономерной карой. Я заслужил это: ежедневную боль, медленное рассыпание собственной жизни, рассудка, а может, и тела. Она сжирала меня изнутри. И мне не нужен был Кёртис Стэнтон, чтобы напомнить об этом.

— Ты прав, — сказал я, сделав шаг вперёд.

Кёртис отпрянул — удивлённый, он инстинктивно попятился, пока не упёрся спиной в свой пикап. Я не остановился, пока не прижал его к машине.

— А теперь, Кёрт, если ты хоть немного меня уважал, садись в свою чёртову тачку и уезжай.

— Не вздумай, Уайлд.

— Уже поздно. — Я вздохнул и обошёл его, резко распахнув дверцу кабины. — Мне не нужна твоя помощь. Или что ты там думаешь, что делаешь. Уезжай.

— У меня есть для тебя работа, — голос Кёртиса вырывает меня из воспоминаний. Он внимательно наблюдает за моей реакцией, прежде чем продолжить.

— Мне не нужна работа. Жаль, что зря ехал.

— Перестань быть придурком, — рявкает он.

Мышечная память, выработанная годами тренировок, заставляет меня распрямить спину и стиснуть челюсть. Он не выглядит злым — просто разочарованным. А от этого почему-то хуже. Злость рождает злость, с этим чувством я знаком слишком хорошо. Но разочарование... оно режет глубже, чем резкий всплеск ярости.

Кёртис неспешно закидывает лодыжку на колено, снимает шляпу и вешает её на согнутую ногу с той спокойной деловитостью, что резко контрастирует с его тоном:

— Ты можешь ничего не говорить, но я и так знаю, что твоя летняя работа у Карверов накрылась. Они же продали Rolling Hills в прошлом месяце.

Он слишком уж уверенно на меня смотрит, чтобы было смысл врать. Я резко киваю. Последние два лета я проводил на ранчо Коры и Натанила Карверов в Каспере, штат Вайоминг. Мы познакомились несколько лет назад, когда я покупал лошадь для Шарлотты — Веспер. После того, как тот сезон на родео завершился катастрофой, Карверы стали для меня спасением. Весной они предложили работу в конюшне, и с тех пор я возвращался туда каждый год. Но в этом сезоне они позвонили и сказали, что решили продать участок и уйти на пенсию. Хотелось порадоваться за них — теперь они будут жить ближе к внукам — но для меня это означало только одно: я снова без работы.

— Я справлюсь, — отмахиваюсь я, отворачиваясь к участку.

Этот дом — дело жизни. Последний забор на манеже я закончил ещё в октябре, и с тех пор словно не знал, куда себя деть. Последние два с половиной года я мотался между Вайомингом и этим местом, строя, планируя, не веря до конца, что всё это когда-нибудь станет реальностью.

Долгий, натужный выдох возвращает меня к ковбою, сидящему на веранде.

— Парень, — голос Кёртиса хриплый, неясно — от возраста или от раздражения. — Я чертовски горжусь тобой.

Он держит мой взгляд. Несмотря на годы, что нас разделяют, и горький осадок от последней встречи, в его глазах читается искренность. Это стягивает грудную клетку, и я лишь хмыкаю, чтобы хоть как-то разрядить напряжение.

— Мне не стоило оставлять тебя одного всё это время, даже если ты сам меня отталкивал. Но, чёрт подери, я горжусь тем, что ты построил, и тем, кем ты стал. Хоть и остался упрямым, как мул.

Мы оба фыркаем от смеха.

— У кого учился, — усмехаюсь я, сдаваясь. Опуская руки, пересаживаюсь в соседнее кресло. Откинувшись на спинку, ворчу: — Ну почему эти долбаные кресла такие неудобные?

— Лучший вопрос: на кой чёрт ты тогда держишь их на веранде? — Кёртис поворачивается ко мне и, сделав паузу, ждёт, пока я не отвечу. Видимо, догадывается сам. — Ага... — Его взгляд становится мягче, когда он вспоминает о Шарлотте. — Тут везде её след.

— Не хочу говорить о ней, Кёрт.

— Будет неудобно, — отвечает он без обиняков. — Работа, о которой я говорил, как раз у её семьи. Arrowroot Hills. Начинается в следующем месяце.

Кёртис поднимает шляпу и ставит ногу на пол. С явной тяжестью поднимается из кресла. Из заднего кармана достаёт сложенный листок и поворачивается ко мне, протягивая его. Я беру бумагу, и он постукивает пальцами по шляпе.

— Здесь всё, что тебе нужно знать. Не обещаю, что будет легко, — он поворачивает потёртый Stetson в руках, тревожно теребя его за поля, прежде чем надеть обратно. — Она не знает, что я с этим к тебе иду. Наверное, если бы узнала, уже заказала бы мне гроб.

Я прикусываю язык, когда он направляется к ступенькам. Бумажка в пальцах кажется тяжёлой, как свинец. На первой ступени он останавливается, хватается за перила и бросает взгляд через плечо.

— Не каждый день у мужчины появляется второй шанс. Так что я повторю тебе то же, что говорил в первый раз: не просри всё, Уайлд.

Я остаюсь на месте, долго после того как пыль от его пикапа оседает на дороге. В голове снова и снова крутится всё, что он сказал.

Это плохая идея.

А может, лучшая из всех.

С тех пор, как Шарлотта ушла, я думаю о ней каждый день. Каждую эмоцию, что я пережил за это время, я рассматривал сквозь призму своей любви к ней: злость, боль, сожаление, отчаяние, надежду. Всё переплелось в клубок, и ни один возможный сценарий нашей жизни не даёт мне покоя.

Но, даже если до смерти страшно... может, пора всё-таки выяснить, что из этого выйдет.

2

Шарлотта

Эверс-Ридж, Монтана — конец марта

— Мам! Ма-а-м, вставай!

Я ворочаюсь, пытаясь уйти от голоса крохи, который звучит в моей спальне как в кинотеатре с эффектом полного погружения. Сквозь плотно задернутые шторы просачивается свет поздне-зимнего утра и, прорываясь сквозь веки, щекочет глаза. Я думаю о скорой смене сезона и о том, как люблю наблюдать, как спящая природа на нашей земле просыпается к жизни. Как возвращаются силы, как пробуждается надежда — одной этой мысли хватает, чтобы открыть глаза и сосредоточиться на хозяйке голоса, которая к тому моменту уже восседает у меня на спине.

— Ма-а-ма!

Теперь голос чуть настойчивее, но я улыбаюсь, когда её тельце