И навсегда - Кейт Бирн

Я коротко киваю.

— Но он знал, что устраивается именно сюда?

— Как я и сказал, — папа наконец берёт свою кружку и делает долгий глоток. — Он старается.

Я всхлипываю, провожу пальцем по краю своей кружки. Папа молчит рядом, давая мне время.

— Пап? — спрашиваю я, и он поворачивает голову. — Ты сказал ему про Вин?

— Нет.

Я киваю. Во мне борются облегчение и тревога. Знать, что он всё равно узнает, — это как будто камень с плеч. С того самого дня, когда я уставилась на положительный тест, я таскала с собой этот груз. Я никогда не хотела скрывать от него дочь. И Вайнона заслуживает знать, кто её отец. Я верю отцу, когда он говорит, что Уайлдер изменился. Даже если они прежде не были знакомы. Но это не значит, что я готова к этой встрече.

— Как часто я могу уводить Вайнону в город, пока сама не буду готова его видеть?

Папа фыркает, ставит кружку на стол.

— Мы поможем тебе занять Винни-девочку, сколько нужно. Но, думаю, она через пару недель сама заподозрит, что тут что-то не так.

— Ты прав, — вздыхаю я и опускаю голову ему на плечо.

— Приятно слышать, что я всё ещё бываю прав, — смеётся он, и я лениво хлопаю его по плечу.

— Всё образуется, — говорит он уже тише. — Может, не так, как ты себе представляла. Но так, как и должно было быть.

5

Уайлдер

Эверс-Ридж, Монтана — Начало мая

Arrowroot Hills — потрясающее место. Огромное, но при этом в нём чувствуется всё то, что делает его уютным, семейным ранчо. Я понимаю, почему оно так популярно и у гостей, и у сотрудников. Работать на Митча и Бекс оказалось проще простого, особенно если учесть, насколько всё могло быть сложно из-за моей истории с их дочерью.

Но вместо этого Митч нашёл время узнать меня получше, показал всё вокруг, объяснил, что от меня требуется. Постепенно он начал поручать мне всё больше, и до сих пор именно ему я ежедневно отчитываюсь, хотя знаю, что Шарлотта уже вернулась. Она избегает меня и это не ранит, просто делает неизбежное ожидание ещё тяжелее.

Я подхожу к кремовому амбару с зелёными ставнями и крышей, солнце уже клонится к закату. Он меньше главного и прячется за садом у дома, подальше от гостей. Сегодня мне впервые разрешили сюда зайти: раньше я работал только в конюшнях для постояльцев или у гостевых домов. Это семейный амбар, и, открывая его двери, я ощущаю, будто прошёл какое-то испытание.

Слева мелькает знакомое рыжее пятно, и все мои сомнения в желаниях Шарлотты исчезают, стоит мне увидеть Руни. Не успеваю ничего обдумать — ноги сами несут меня к нему.

Вот почему она не хотела оставаться здесь навсегда.

— Привет, красавчик, — нежно говорю я, подходя ближе.

Руни смотрит на меня карими глазами — в них настороженность, появившаяся мгновенно. Он раздражённо фыркает, и я останавливаюсь, запихивая руки в карманы лёгкой куртки. Лошадь переступает с ноги на ногу, снова фыркает.

— Да, я это заслужил.

Чёртовски проницательная лошадь.

Я стою и жду, как будто мы меряемся взглядами, пока он наконец не переступает и не тянется ко мне через дверцу стойла.

— Вот бы и твоя хозяйка простила меня так же просто, — грустно говорю я, поглаживая его мягкий нос, нащупывая пальцами знакомое пятнышко в горошек. Потом ладонь скользит вниз по шее, и я тихо смеюсь, когда он поворачивается ко мне, подставляя любимое место. — Где Чарли, а? Раз ты тут, значит, и она где-то рядом.

Он в ответ фыркает. Я отстраняюсь, чтобы заглянуть ему в глаза.

— Только не ври мне. Я почти неделю уже на ранчо — знаю, что она тут. Хотя и не виню её, что не хочет видеть меня.

Руни, похоже, не против, что я говорю вслух. Странно, но в то же время — облегчение. Быть среди всего, что так напоминает о Шарлотте, и не видеть её — это невыносимо. Поэтому я продолжаю:

— Я всё испортил.

Я откидываю засов на двери стойла и поднимаю щётку, оставленную на краю перегородки. Закрываю дверь за собой и принимаюсь за дело. Раз уж он меня слушает, стоит его хоть немного поухаживать за него в благодарность. Начав с плеча, я веду щёткой по шерсти, позволяя мыслям и словам вырваться наружу — тем самым словам, которые я прокручивал в голове годами.

— Мой психотерапевт был бы горд — я наконец говорю это кому-то ещё. Хотя Бог свидетель, он слышал это уже сотни раз, — глухо усмехаюсь я.

Адам Ноулз ответил на мой звонок через три месяца после того, как Шарлотта ушла. К тому моменту у меня уже был другой телефон — я в сердцах утопил старый в пруду.

Однажды я проснулся и… не чувствовал ничего. Не физически — во всём остальном. Это было не то оцепенение, в которое я загнал себя после смерти Трэвиса. Тогда оно защищало меня от гнева и безрассудства. Исчезла тупость и притуплённое восприятие, с которым я проживал каждый день. Пропало беспокойство, царапавшее изнутри, заставлявшее кожу и саму жизнь казаться неуютной. Осталась только пустота. Страшная. Та, что притягивает, как бездна, и не сулит ничего, кроме конца. Та, от которой меня трясло, потому что я не хотел дожить до заката. Я нашёл в интернете номер службы кризисной помощи и нажал звонок, пока тьма не успела затянуть меня окончательно.

С тех пор у меня регулярные сеансы, хотя бы раз в месяц. Постепенно отпускало, я отслеживал прогресс. Сначала звонил Адаму два-три раза в неделю — и это был ад. Но он помог.

— Я будто потерял себя, когда потерял Трэвиса, — подхватываю я мысль. Ровные движения щётки по шерсти Руни помогают продолжать. — До Шарлотты я никого и близко не подпускал настолько, чтобы их поступки могли ранить меня. Кёртис был учителем, но не скажу, что я был хорошим учеником. Он научил меня верховой езде и родео, но всё остальное, чему пытался — я не слушал. Не умел принять отцовскую заботу… Классика — проблемы с отцом, в единственном лице. Поэтому держал его на расстоянии.

Я дохожу до задней части Руни, потом возвращаюсь к его голове и обхожу, чтобы начать с другой стороны.

— Но Трэвис не вызывал во мне ту тревогу, что Кёртис. Он был моим лучшим другом. Появился с такой же дикой, беспокойной энергией, что и у