Измена. Вера, Надежда, Любовь - Елена Валерьева

деньги, никакие идеальные квартиры не давали этого чувства. Только мама. Только дом. Только любовь, которая не требует платы.

На следующий день я пошла в женскую консультацию. Врач — пожилая женщина с добрыми глазами — посмотрела на мои анализы, на УЗИ, на живот.

— Мальчик, — сказала она. — Здоровый. Активный. Будет бойкий, как мама.

Мальчик.

Я улыбнулась. Впервые за долгое время — искренне. Не дежурной улыбкой, а настоящей, от сердца.

Мальчик.

Святослав хотел сына. Он получил сына. Но не будет его растить. А я буду. Я — одна. С мамой. Но я справлюсь.

— Я назову его Дмитрием, — сказала я врачу. — В честь деда.

Врач кивнула. Выписала рецепты, дала направления.

Я вышла из консультации под дождь. Подняла лицо к небу. Холодные капли падали на щеки, смешивались со слезами.

— Здравствуй, сынок, — сказала я. — Добро пожаловать в этот мир. Он сложный. Он несправедливый. Но в нем есть любовь. Я найду её для тебя. Обещаю.

И я пошла домой. Под питерским дождем. По мокрым улицам. К маме. К новой жизни.

Глава 50. Питер — мама Анастасии вечером

Когда Анастасия уснула — усталая, с красными глазами, обняв подушку, как в детстве — мама вышла на кухню, села у окна. За окном моросил дождь. Питерский, бесконечный.

Мама достала старый альбом — тот, где были фотографии её мужа, Дмитрия. Он умер, когда Насте было двенадцать. Инфаркт. Внезапно. Не попрощался.

— Дима, — сказала она вслух. — У нас будет внук. Тезка. Ты рад?

Фотография молчала. На ней был молодой мужчина в военной форме — глаза серые, волосы русые, улыбка широкая. Настя похожа на него. Характером — особенно. Упрямая, гордая, себе на уме.

— Она вернулась, — продолжала мама. — Без денег, без мужа, с ребенком. Дура, конечно. Но моя дура.

Она погладила фотографию пальцем. Потом закрыла альбом, убрала в шкаф.

Встала, подошла к плите. Поставила греться молоко — Настя любила горячее молоко с медом перед сном. Это у неё с детства.

Когда молоко согрелось, мама налила его в кружку, добавила ложку меда, размешала. Пошла в комнату. Настя спала, свернувшись калачиком, подложив руку под щеку. Живот — огромный, выпирающий из-под одеяла.

— Настя, — тихо позвала мама. — Выпей молоко.

Настя открыла глаза. Мутные, сонные. Улыбнулась.

— Спасибо, мам.

Она села, взяла кружку, сделала глоток.

— Вкусно, — сказала она. — Как в детстве.

— Как в детстве, — повторила мама.

Она села рядом на кровать, погладила дочь по голове.

— Всё будет хорошо, Настя. Ты увидишь.

— Откуда ты знаешь?

— Я — мать, — сказала мама. — Матери всё знают.

Настя допила молоко, отдала кружку. Снова легла. Закрыла глаза.

— Мам, — сказала она уже сквозь сон. — Я люблю тебя.

— Я тоже, дочка. Я тоже.

Мама посидела еще немного, потом встала, выключила свет, вышла.

На кухне она села у окна, смотрела на дождь и думала о том, что жизнь — странная штука. Никогда не знаешь, куда она тебя выведет. Настя уехала в Москву за счастьем, а нашла его здесь. В хрущевке. С мамой. С сыном в животе.

— Спасибо, Господи, — прошептала мама. — За всё. За боль. За радость. За то, что живы.

Она перекрестилась. И пошла спать.

Завтра будет новый день.

Глава 51. Анастасия — сон

Мне снился Святослав.

Он стоял на крыльце того самого белого дома в Серебряном Бору. Босой, в одной рубашке, с седой бородой. Он смотрел на меня, но не видел. Я стояла в двух шагах, а он смотрел сквозь меня.

— Слава, — позвала я.

Он не ответил.

— Слава, я здесь.

Он повернул голову. Посмотрел в мою сторону. Но не на меня. На кого-то другого. Я обернулась — Ирина. Она стояла сзади, с животом, держа за руки трех девочек.

— Ирина, — сказал Святослав. — Прости меня.

— Прощаю, — сказала Ирина. — Но не возвращайся.

Он кивнул. Повернулся и ушел в дом. Дверь закрылась.

Ирина посмотрела на меня. В её глазах — не злость. Жалость.

— Ты тоже прости себя, — сказала она. — Он не стоит наших слез.

Я проснулась.

В комнате было темно. Рядом спала мама — тихо, ровно дышала. Я смотрела в потолок и думала о сне.

Ирина простила. Во сне. Может, и наяву простит. Когда-нибудь.

Я положила руку на живот. Ребенок пинался — сильно, ритмично.

— Дима, — прошептала я. — Ты меня слышишь? Я тебя люблю. Даже если никто не любит меня. Я люблю тебя. Этого достаточно.

Ребенок затих. Успокоился.

Я закрыла глаза.

За окном моросил дождь. Питерский, бесконечный.

Но мне было тепло.

Впервые за долгое время.

Глава 52. Ирина

Апрель.

Я сижу в родзале, сжимаю поручни кровати и дышу. Дышу так, как учили на курсах — глубоко, ритмично, через боль. Пот катится по лицу, волосы прилипли ко лбу, руки дрожат.

— Тужьтесь, Ирина Сергеевна, — говорит акушерка. — Еще немного.

Я тужусь. Из последних сил. Тело разрывается на части, и я кричу — громко, страшно, как будто выкрикиваю всю боль последних месяцев. Предательство. Страх. Одиночество. Отчаяние.

И вдруг — тишина.

Потом — крик.

Маленький, тоненький, требовательный крик новой жизни.

— Девочка, — улыбается акушерка. — Здоровая. Три килограмма двести. Пятьдесят сантиметров.

Мне кладут на грудь маленький теплый комочек. Я смотрю на неё — сморщенную, красную, с закрытыми глазками — и плачу. Плачу от счастья, от облегчения, от благодарности.

— Здравствуй, Соня, — шепчу я. — Здравствуй, моя мудрая девочка.

Она открывает глаза. Смотрит на меня. Серые — Святославовы. Но в них — мое. Упрямство. Воля к жизни. Свет.

Я целую её в лоб. Она пахнет молоком и вечностью.

В палату заходят девочки — Вера, Надя, Люба. Вера держит цветы — белые розы. Надя — воздушный шарик с единорогом. Люба — плюшевого зайца, своего любимого, которого она никому не дает.

— Мам, — говорит Вера, глядя на сестру. — Она красивая.

— Очень, — соглашается Надя.

— Маленькая, — удивляется Люба. — А почему она плачет?

— Потому что она новая, — говорю я. — Новички всегда плачут. Потом привыкнут.

Вера берет Соню на руки — осторожно, как самую драгоценную вещь в мире. Смотрит на неё. Потом поднимает глаза на меня.

— Мам, — говорит она. — А папа знает?

— Знает, — говорю я. — Я позвонила ему.

— И что он сказал?

— Сказал, что она похожа на меня. И что он рад.

— Он приедет?

Я смотрю на дочь. В её глазах — надежда.

— Не знаю, Вер. Может быть. Когда-нибудь.

Она кивает. Больше не спрашивает.

Мы сидим в палате — вчетвером, теперь уже впятером