Измена. Вера, Надежда, Любовь - Елена Валерьева

гимнастику, пусть тратит свою бесконечную энергию. Жизнь вошла в колею. Не ту, которую я планировала, но — мою.

Лида приходила каждый вечер с документами. Развод шел тихо — Святослав не сопротивлялся. Подписал всё, что она просила. Отдал дом, машины, половину счетов. Даже больше, чем положено по закону.

— Он чувствует вину, — сказала Лида, закрывая папку. — Или играет роль. Но пока — не важно. Ты в выигрыше.

Я не чувствовала выигрыша. Чувствовала усталость. Глубокую, как старый колодец.

— Лида, — спросила я однажды вечером. — Ты веришь, что люди меняются?

Она задумалась. Долго смотрела в окно, где зажигались первые звезды.

— Верю, — сказала наконец. — Но не верю, что они меняются быстро. Характер — это дерево. Спилишь ствол — корни остаются. Нужно время, чтобы они сгнили. Или чтобы выросло новое дерево.

— А если не вырастет?

— Тогда человек остается пнем. И делает больно всем, кто спотыкается об него.

Я кивнула. Святослав был пнем. Красивым, массивным, но мертвым внутри. Я споткнулась об него двадцать лет назад. Больше не споткнусь.

Глава 43. Вера — письмо от папы

Вера получила письмо через неделю после того, как папа уехал в деревню.

Конверт был серый, дешевый, с маркой и штампом «Осиповка». Вера смотрела на него и не могла открыть. Боялась.

— Мам, — сказала она. — Можно ты прочитаешь?

— Это тебе, — ответила Ирина. — Ты должна сама.

Вера открыла конверт. Внутри — два листа, исписанные папиным почерком. Аккуратным, твердым. Он всегда писал красиво.

Она начала читать.

«Вера, здравствуй, моя родная.

Я не знаю, как начать это письмо. Я никогда не умел говорить о чувствах. Ты знаешь. Я всегда был с вами — и не с вами одновременно. Я был рядом, но думал о другом. Это неправильно. Это эгоистично. Я был плохим отцом.

Но я люблю тебя. Я всегда любил тебя. Ты — моя первая дочь. Ты — мое сердце. Я помню, как ты родилась — маленькая, красная, с огромными глазами. Я взял тебя на руки и испугался. Ты была такой хрупкой. Я думал: «Как я смогу защитить её?» И не смог. Я не защитил тебя от самого себя.

Я уехал в деревню. Буду жить здесь, работать на земле. Думать. Может быть, я изменюсь. Может быть, нет. Но я буду стараться.

Ты не обязана меня прощать. Ты не обязана отвечать на это письмо. Но я хочу, чтобы ты знала: если тебе когда-нибудь понадобится помощь — я приеду. Что бы ни случилось. Даже если мы не будем разговаривать годами. Я приеду.

Твой папа.

P.S. Передай Наде, что её рисунок висит у меня на стене. И Любе — что я купил ей нового зайца. Он ждет её, когда она захочет приехать. Тоже белого, с длинными ушами. Как Ушастик, только с бантом».

Вера перечитала письмо три раза. Четыре. Пять.

Слезы текли по щекам, капали на бумагу, расплывались чернила.

— Мам, — сказала она. — Он купил Любе зайца.

— Я знаю, — сказала Ирина. — Он мне тоже написал.

— Ты прочитала?

— Прочитала.

— И что ты ответила?

— Ничего, — сказала Ирина. — Пока ничего.

Вера кивнула. Спрятала письмо под подушку.

Легла на кровать, уставилась в потолок. В потолке была трещина. Похожая на молнию. Но теперь Вера смотрела на неё и не боялась.

— Папа, — прошептала она. — Я люблю тебя. Даже если ты дурак.

И закрыла глаза.

Спать.

Завтра будет новый день.

Глава 44. Святослав

Три недели я копал, полол, косил, колол дрова. С утра до ночи. Спал без снов — проваливался в черную яму усталости и выныривал только с петухами. Руки покрылись мозолями, спина ныла, лицо обветрилось. Я перестал бриться, отпустил бороду — она росла седая, жесткая, как проволока.

По ночам я лежал на жесткой кровати, смотрел в низкий потолок и думал об Ирине.

О том, как она смеялась — запрокинув голову, открыто, заразительно. О том, как она пахла — ванилью и чем-то теплым, домашним. О том, как она засыпала у меня на плече, и я смотрел на её ресницы, такие длинные, такие красивые, и думал: «Как мне повезло».

А потом я предал эту удачу. Ради мимолетного удовольствия. Ради иллюзии сына.

Сын.

Анастасия уехала в Питер. Я знаю через адвоката. Она не требует алиментов, не просит встреч, не напоминает о себе. Просто исчезла. Как будто её не было.

А она была. И ребенок был. Мой сын. Тот, которого я так хотел.

Теперь я хочу забыть о нём. Не потому, что он плохой. Потому что я — плохой. Я не умею быть отцом. Я не умею быть мужем. Я не умею быть человеком.

В одну из ночей я вышел на крыльцо. Небо над деревней было черным, как чернила, и звезды на нем — яркими, колючими. Я смотрел на Млечный Путь — молочную реку, разлившуюся по небу — и думал о вечности.

— Господи, — сказал я вслух. — Что мне делать?

Тишина. Только ветер шуршал листьями на яблоне.

— Простить себя? — спросил я. — Или наказывать всю жизнь?

Тишина.

— Я не знаю, как жить дальше.

И вдруг — ответ. Не голосом. Не текстом. Просто — ощущение. Тепло в груди. Как будто кто-то положил руку мне на сердце и сказал: «Живи. Просто живи. Дыши. Делай следующий шаг. Не думай о том, чтобы искупить вину. Думай о том, чтобы стать лучше».

Я заплакал. Стоял на крыльце под звездами и плакал, как ребенок. Слезы текли по щекам, падали на бороду, на старую футболку, на доски пола.

А потом я пошел спать.

Утром проснулся с мыслью: «Я напишу ей письмо».

Не смс. Не звонок. Настоящее письмо. От руки. На бумаге. С маркой и конвертом.

Я сяду за стол, возьму ручку и напишу Ирине всё. Не для того, чтобы вернуть. Для того, чтобы она знала. Чтобы её девочки знали, когда вырастут. Что их отец — не чудовище. Просто слабый человек, который ошибся.

И что он их любит.

Всех четверых.

Даже ту, которую никогда не увидит.

Глава 45. Тетка Клава — утро в деревне

Тетка Клава вставала в четыре утра. Всегда. Даже когда не было дел. Привычка с войны — не спать, когда светло. В темноте приходит смерть. А она не хотела умирать. Не сейчас. Сначала надо дождаться, когда Слава встанет на ноги.

Она вышла на крыльцо, закурила самокрутку. Небо на востоке только начинало светлеть