Измена. Вера, Надежда, Любовь - Елена Валерьева

стояла на пороге — заплаканная, растрепанная.

— Маняня, — сказала она. — Папа приходил.

— Знаю, — сказала Маняня. — Я видела, как он выходил.

— Он плакал.

— Мужики тоже плачут, Вер. Это нормально.

— Мама не плакала. Она была каменная.

— Мама устала плакать, — сказала Маняня. — Она наплакалась за три недели. Теперь её очередь быть сильной.

Вера кивнула. Маняня обняла её.

— Я пирог принесла, — сказала она. — Яблочный. С корицей.

— Мама любит с корицей.

— Я помню.

Они прошли на кухню. Маняня поставила чайник, достала пирог, нарезала аккуратными кусочками. Ирина вышла из спальни — бледная, с кругами под глазами, но с прямой спиной.

— Марья Ивановна, — сказала она. — Вы зачем приехали? Мы же договорились...

— Договорились, — сказала Маняня. — А я передумала. Вы тут без меня пропадете. Кто Любе косы заплетет? Кто Наде сопли вытрет? Кто Вере английский проверит?

— Я сама...

— Сама вы ничего не успеваете, — перебила Маняня. — У вас скоро четвертый родится. Вам помощница нужна. А я — бесплатно. Потому что люблю вас. Всех.

Ирина смотрела на неё. В глазах — слезы.

— Маняня, — сказала она. — Спасибо.

— Не за что, — ответила Маняня. — Давайте чай пить. Пирог остывает.

Они сели за стол — вчетвером. Ирина, Вера, Надя, Люба. И Маняня. Как раньше. Почти как раньше.

— А папа? — спросила Люба, жуя пирог. — Папа будет с нами?

— Папа уехал, — сказала Вера.

— Надолго?

— Надолго.

— А он вернется?

Вера посмотрела на маму. Мама посмотрела на Маняню. Маняня посмотрела в окно.

— Вернется, — сказала Маняня. — Если захочет. Если вы захотите.

— А мы захотим? — спросила Люба.

— Не знаю, ласточка. Время покажет.

Люба кивнула и вернулась к пирогу. Ей было четыре. Она не понимала сложных вещей. Она просто знала: пирог вкусный. И Маняня рядом. И мама не плачет.

Этого достаточно.

Глава 41. Святослав — дорога в деревню

Я еду в деревню.

За окном — октябрь. Голые поля, черные леса, серое небо. Дорога пустая — редкие фуры, редкие легковушки. Я включил радио, но оно шипит помехами. Выключил.

Тишина.

Только мотор рычит. Только дождь стучит по крыше.

Я думаю об Ирине. О том, как она стояла в дверях — бледная, уставшая, но с прямой спиной. Она не плакала. Она была как стена. Непробиваемая.

Я сделал ей больно. Так больно, что она перестала чувствовать.

— Ты чудовище, — говорю я себе вслух. — Ты разрушил всё.

Машину заносит на мокрой дороге. Я выравниваю руль. Сердце колотится. «Если бы я врезался, — думаю я. — Если бы я умер... она бы плакала?»

Нет. Не плакала бы. Устала плакать.

Я еду дальше.

Деревня встречает меня тишиной. Тетка Клава стоит на крыльце, курит самокрутку, щурится на мою машину.

— Здравствуй, Слава, — говорит она. — Долго ехал?

— Пять часов.

— А мог бы быстрее. Ехал быстрее — думал бы меньше.

Я выхожу из машины. Ноги затекли, спина болит. Тетка Клава смотрит на меня — на дорогой «Porsche», на мой уставший вид, на седую бороду.

— Вещи в дом тащи, — говорит она. — Чай пить будем. И говорить.

Я тащу вещи. Чемодан — маленький, только самое нужное. Остальное осталось в Москве. Не жалко.

Мы сидим на кухне. Тетка Клава ставит передо мной кружку с мятным чаем, кладет кусок пирога — с брусникой, как в детстве.

— Рассказывай, — говорит она.

Я рассказываю. Всё. Про Ирину. Про Анастасию. Про сына. Про дочерей. Про ЭКО. Про измену. Про то, как потерял всё.

Тетка Клава слушает. Не перебивает. Только качает головой.

— Дурак ты, Слава, — говорит она наконец. — Дурак, каких свет не видывал.

— Знаю, теть Клав.

— И что теперь думаешь делать?

— Не знаю. Жить. Дышать. Копать землю.

— Земля — это хорошо, — говорит она. — Земля лечит. Будешь копать — сердце успокоится.

— А если не успокоится?

— Успокоится. Куда денется.

Она встает, выходит на крыльцо. Я иду за ней.

Небо над деревней — черное, звездное. Млечный Путь — молочная река, разлитая по небу. Я смотрю на звезды и думаю о вечности.

— Теть Клав, — говорю я. — Она меня простит?

— Не знаю, — говорит тетка Клава. — Не мне решать. Но если будешь хорошим человеком — может быть. А если нет — то нет.

— А как стать хорошим?

— Живи. Не ври. Не предавай. Работай. Молись. Люби — не себя, а других.

Я молчу. Смотрю на звезды.

— Ты главное запомни, Слава, — говорит тетка Клава. — Сын у тебя есть. От Анастасии. Не бросай его. Он не виноват, что ты дурак.

— А Ирина? Ее ребенок?

— Ее ребенок — ее. Ты его не увидишь. Ты сам сказал, что отказываешься. Теперь живи с этим.

Я закрываю глаза.

— Тяжело, теть Клав.

— Жизнь тяжелая, — говорит она. — А ты думал, легко будет?

Она уходит в дом. Я остаюсь на крыльце.

Стою под звездами. Слушаю тишину.

И вдруг — первый раз за много дней — чувствую спокойствие.

Не прощение. Не надежду. Просто... принятие.

Я сделал. Я ошибся. Я потерял.

Но я жив. И могу попробовать стать лучше.

Хотя бы для того, кто еще не родился.

Мой сын. Дима. Я назову его Дмитрием. В честь деда.

Он будет знать, кто его отец. И что его отец — дурак. Но дурак, который его любит.

Я захожу в дом.

Ложусь на жесткую кровать.

Засыпаю без снов.

Глава 42. Ирина

Октябрь ворвался в Москву желтым пожаром.

Листья горели на деревьях — клены полыхали алым, березы рассыпались золотом, дубы стояли в бронзовых доспехах. Я шла по Патриаршим прудам каждое утро, смотрела, как утки собираются в стаи, готовясь к отлету, и чувствовала, как внутри меня тоже собирается стая — моих девочек, моей новой жизни, моей новой силы.

Живот рос. Не по дням, а по часам. Четырнадцатая неделя, а я уже похожа на шестой месяц. Врач удивленно поджимала губы, водила датчиком УЗИ по моему натянутому животу, слушала сердцебиение.

— Всё в порядке, — сказала она на очередном приеме. — Ребенок активный, здоровый. Просто вы... цветете, Ирина Сергеевна. Организм компенсирует стресс.

Цвету.

Я смотрела на себя в зеркало — круглые щеки, румянец, блестящие глаза. Я не красилась, не делала укладок, не носила каблуки. Но выглядела лучше, чем год назад, когда тратила часы на макияж и выбирала платья, чтобы понравиться мужу, который уже смотрел на другую.

Освобождение красит женщину. Как солнечный свет — комнату, из которой вынесли тяжелые темные шторы.

Я записала Веру на курсы английского — она просила. Надю — в художественную школу, её рисунки стали лучше, профессиональнее. Любу — на