Измена - дело семейное - Аника Зарян

дает о себе знать. Обещали, что пройдет, если буду себя хорошо вести и впредь не пропускать таблетки.

Дурак...

Ну что, Олег, опроверг жалость? Доказал свою силу? Не пил бесполезные таблетки, не спал, доводил себя.

Ну и валяйся теперь тут тряпкой, мучайся от осознания, что там, за стенами больницы, жизнь не стоит на паузе.

И пусть тебя теперь эта неизвестность убивает.

- Что, болит что-то? – тут же реагирует санитарка, которая все еще возится в палате. – Врача позвать?

- Нет, – отвечаю. – Не надо врача. Телефон мне можете дать?

- А где твой телефон?

- Нет с собой, – смотрю на неё с мольбой в глазах. – Можно ваш? Мне позвонить срочно надо.

- Срочно, срочно, – начинает снова бубнить она. – Все вы тут такие, бизнесмены, доводите себя до инфаркта, а как в себя придете, опять двадцать пять.

- Нет, мне жене надо позвонить. Она волнуется.

Это единственное оправдание, которое приходит в голову. Оно же – единственная надежда, за которую я могу ухватиться.

Санитарка смотрит на меня, наклонив голову, и, бурча что-то под нос, все же достает из кармана простой кнопочный телефон.

- Номер помнишь?

Киваю.

- Только быстро, – протягивает мне, – а то нас тут за такое...

- Спасибо, – перебиваю ее, хватая аппарат. – Огромное спасибо.

Она выходит, а я набираю номер жены. Пытаюсь дышать ровно, чтобы усмирить сердце – оно в ожидании ответа тарахтит, как взбесившийся мотор.

- Орлова, слушаю, – звучит в трубке голос жены. Судя по тому, как она представилась, приняла вызов за деловой звонок.

- Наташ, это я.

- Олег. – говорит низким, грудным голосом.

И от того, как она произносит мое имя – сухо, мёртво, – меня прошибает мороз.

Может, занята?

Может, я её просто отвлек от чего-то важного?

- Меня сегодня в палату переводят, – стараюсь придать голосу легкости. Как если бы между нами ничего не произошло. Но мысль, что ничего важнее моего звонка еще недавно для неё бы не существовало, ранит.

- Вот как, – отвечает жена.

И мне кажется, я знаю, как она в этот момент поджимает губы. Как подносит пальцы к переносице. Я замираю, ожидая от неё хоть какого-то намека, что еще есть шанс. Что она сейчас отложит в сторону документы, которые наверняка лежат перед ней, и, вернув голосу хоть немного участия, спросит, что мне привезти?

Но молчание в трубке затягивается. Поэтому загоняю вглубь гордость и самолюбие и сам продолжаю:

- Говорят, еще дней десять потом подержат и выпишут.

- И почему ты решил, что мне это должно быть интересно? – ухмыляется жена. – Расскажи об этом своей матери. – Делает паузу. А потом бросает презрительно: – И матери своего наследника.

И отбивает звонок.

В палату возвращается санитарка:

- Ну что, поговорил с супругой? Успокоил?

Не отвечаю, просто молча, не глядя, возвращаю ей телефон. Она что-то еще говорит, но я уже не слышу. Звуки превращаются в один сплошной гул.

Знает.

- Сука, – цежу, сильнее вжав голову в подушку.

Хочу сорвать с себя чертово одеяло, швырнуть на пол, но вместо этого вою от бессилия.

После обеда меня действительно переводят в палату. Показатели стабильные, прогнозы положительные...

Последующие два дня в палате проходят в каком-то полубредовом состоянии. Автоматически ем безвкусную больничную пищу, пью таблетки, отвечаю на вопросы врачей. Внутри же – выжженное поле. Мысли путаются, не находя выхода из тупика. Я мечусь между надеждой и отчаянием.

Вспоминаю её руку в машине скорой помощи, её шепот: «Я здесь. Я с тобой». А потом – её голос по телефону.

Я пытаюсь строить планы, как буду вымаливать прощение, как буду доказывать, что всё можно исправить. Но упираюсь в непробиваемую стену её холодного «почему ты решил, что мне это должно быть интересно?»

На третий день утром приходит заведующий отделением. Он просматривает мою историю болезни, кивает.

- Показатели более-менее. Еще неделю подержим вас тут и отпустим.

Киваю. Он машинально кивает в ответ.

- Потом – строгий амбулаторный контроль. И никаких стрессов, Орлов, вы меня поняли?

- Понял.

Всё я отлично понял.

Понял, что не выдержу здесь ещё неделю.

Он переходит к следующему пациенту. Не вслушиваюсь в их диалог, думаю. И когда он разворачивается к выходу, окликаю его.

- Я хочу выписаться.

- Мало ли чего вы хотите. – морщится, смотрит на меня искоса. – Я вас не выписываю.

- Но и держать меня здесь против моей воли вы тоже не имеете права, – парирую, придавая голосу максимальный уровень твердости, на который сейчас способен. – Дайте бланк, я напишу отказ.

- Орлов, со здоровьем не шутят.

- Я и не шучу.

Заведующий вглядывается в меня, понимает, что смысла спорить нет – я свои права знаю.

- Ваше право, Орлов. – ведет ладонью, сдаваясь. – Но предупреждаю, все последствия – на вашей совести.

Плевать мне сейчас на последствия.

Прошу у соседа по палате телефон, звоню отцу, сообщаю о своем решении и прошу приехать за мной. Подписываю отказ, одеваюсь в то же, в чем меня сюда привезли. Складываю вчетверо выписку с рекомендациями и убираю в карман брюк.

Дорога до дома проходит в гнетущей тишине. Папа не читает нотаций, не выговаривает мне за безответственное отношение к своему здоровью, к жизни, к семье... Он просто молчит – особый вид изощренной пытки по-Орловски.

Паркуется перед воротами нашего элитного жилого комплекса в самом центре Северной столицы с великолепными видами, смотровой на крыше, облагороженным двором и круглосуточной охраной.

- Спасибо, пап, – благодарю его перед тем, как выйти из машины.

Он бросает на меня короткий, полный разочарования взгляд.

О том, что я без ключей, вспоминаю уже после того, как он уехал.

И без телефона.

Набираю номер квартиры. Пока жду, машинально смотрю то вправо, то влево. Взгляд цепляет припаркованный метрах в пяти внедорожник, очень похожий на мой. Номера не видно. Отмахиваюсь – неважно. Мой я оставил в охраняемой парковке в вечер инфаркта...

Спустя гудков десять прихожу к выводу, что дома никого нет. Тогда жму на кнопку «Охрана».

- К кому? – раздается из динамика напористый, узнаваемый бас одного из охранников.

- Пётр, это Олег Алексеевич из двести восьмой. Ключи забыл, откройте.

Щелчок – ворота поддаются. Иду медленно по ухоженному двору, машинально поворачивая к нужной парадной.

- Чёрт, – рычу, понимая, что внутрь-то