Измена - дело семейное - Аника Зарян

- Я убью их. – цедит сердито, едва сдерживаясь. – Клянусь, Наташ, я придушу их собственными руками.

- Можешь. И заодно обеспечишь Алёше счастливое детство.

- Бл*ть!

- Паш, я прошу тебя без самодеятельности.

- Легко говорить.

- Думаешь?

- Прости.

- Слушай. Я понимаю, что будет непросто. Но это война, Паш. И первое правило – не паниковать.

- Я не отдам им сына.

Проблема с Алёшей – самая сложная. Ребёнок – невинная жертва во всей этой истории. А Марина, которая, по словам Паши, то и дело пытается связаться с сыном, своими действиями может только сильнее травмировать мальчика.

- По закону, пока ты записан его отцом, твои права равны правам Марины. После развода – вопрос проживания ребёнка и порядка общения будет решать суд. И суд будет учитывать множество факторов. В том числе – моральный облик матери. А также её финансовую состоятельность и условия, которые она может предоставить ребёнку. – Я специально делаю небольшую паузу, давая ему вникнуть. – Если у Марины не будет ни денег, ни поддержки, а у тебя будет стабильный доход и чистая репутация, шансы сильно возрастут. Особенно когда мы заявим, что её отношения с Олегом носят аморальный характер и негативно влияют на психику ребёнка. Что, судя по побегу Алёши, уже имеет место.

- Какое это имеет значение, если они могут просто оспорить моё отцовство?

- Пока они не предприняли никаких юридических шагов по установлению отцовства, всё остаётся как есть. Подумаем об этом, после...

- Какое нах*й после, Наташа?

- По мере поступления. Паш. Просто поверь мне. На моей практике было не раз, когда суд не удовлетворял иск об оспаривании даже с таким неопровержимым документом, как результаты ДНК. Суд всегда исходит из интересов ребенка. И никогда в ущерб ему не станет отбирать у любящего родителя. Да и никто не отменял наш план Б.

Я вижу, как в его глазах борются отцовские чувства и жажда мести. Он любит сына. Искренне. И теперь Паше предстоит использовать его, как пешку в этой грязной игре. Но почему-то я ни минуты не сомневаюсь, что он выберет. В подтверждение моих слов он кивает:

- Хорошо, – басит, сжимая кулаки. – Я сделаю. Всё, что скажешь.

Большего мне и не надо.

Сидим еще полчасика, зову дочь, собираемся.

По дороге домой Вероника молчит. Не может простить мне то, что я выкинула вещи Олега. Продолжает надеяться, что мы с ним помиримся.

Я не скрываю от неё, не ищу особенных слов, чтобы объяснить свое решение. Папа мне изменял, поэтому мы с ним разводимся.

Просто?

Вполне.

Но вот про то, что она и Алёша единокровные брат и сестра, не могу решиться ей озвучить. Не хочу, чтобы это испортило их дружбу. Хотя, может, я ошибаюсь, и это только больше их сблизит?..

Может, Алёша и так уже всё ей рассказал? Ставлю мысленно галочку – спросить об этом Пашу, когда вернусь из Москвы.

Дома, как и предыдущие несколько дней, Вероника скидывает с себя кеды, сразу идет в свою комнату.

Обидно.

Но я стараюсь дать ей свободу и время. А мне надо успеть собрать сумку.

Разуваюсь, ставлю свою и её обувь в обувницу.

- Лера! – зову дочь.

Потому что вижу и её светло-бежевые слипоны. Беру в руки, разглядываю удивленно – носы разодраны, сбоку, на подошве какие-то черные следы. Это не похоже на мою дочь. Лера очень аккуратная и всегда с особой тщательностью следит за своими вещами.

Зову её во второй раз, но она снова не появляется. Иду к ней сама.

Дочь лежит на своей кровати, свернувшись калачиком. Со стороны может показаться, что спит.

- Лер?

Она не шевелится. Подхожу к кровати, сажусь на край. Вижу слипшиеся ресницы, тонкую полоску высохших слёз от виска к подушке. И ладонь – левую. Мягко беру дочь за кисть, разжимаю сжатые пальцы. Вздрагиваю.

Содранная кожа. Запёкшаяся кровь. Уличная грязь.

- Лера, что случилось? – спрашиваю почти шёпотом. Убираю прядь волос с её лица. Она медленно открывает глаза.

- Ничего, мам, – говорит она глухо. – Упала. Не смотрела, куда бежала.

- Где упала? Почему бежала?

Не отвечает. Совсем, как в раннем детстве, когда она так же могла молчать после невинной шалости, потому что не хотела лгать, но и правду говорить тоже не хотела. Но то было детство, а сейчас...

Сейчас она смотрит на меня потухшим взглядом.

И от этого мне становится не по себе. Потому что знаю свою дочь. Знаю, что за этим может скрываться что-то страшное.

- Давай обработаем, – встаю, притягиваю её к себе. – Пойдём в ванную.

Она покорно садится, поднимается на ноги, следует за мной. Как сомнамбула. Стоит у раковины, пока я промываю её ладонь тёплой водой. Не морщится, даже когда антисептик касается разодранной кожи. Смотрит в одну точку на кафельной плитке, дышит ровно и неглубоко.

- Лера, – не выдерживаю я. – Милая, ты должна мне сказать. Что произошло? Я должна знать, чтобы помочь тебе.

В голову лезут всякие ужасы.

Она с усилием переводит взгляд на меня. Вижу тень тревоги, которую я время от времени ловила в её глазах долгие годы и списывала на нагрузку в учёбе, на взросление.

Садится на край ванны.

- Я бежала от папы, – выдыхает.

А потом убивает меня правдой, которую держала в себе.

И если до этого момента где-то в глубине души меня и мучила совесть, что я поменяла замки, выкинула вещи и строила план мести, пока Олег лежал в больнице после инфаркта, то сейчас я жалею, что не сделала этого раньше.

Картина встает перед глазами с ужасающей четкостью. Я вижу их – Олега и Марину – в нашей спальне, на нашей кровати. А в дверях – моя девочка.

- Господи.

Десять лет. Моей девочке было всего десять лет. Добрая, домашняя, залюбленная – когда я ложилась на сохранение. И тихая... Непривычно тихая, когда я вернулась тогда домой.

А я думала, это детская ревность к новорожденной сестре...

Уверяла меня, что с ней всё хорошо, а сама одна несла этот ужас в себе. Все эти годы она молчала, глядя мне в глаза, глядя на него, на всех нас, и знала, какой на самом деле её отец. Знала, какой на самом деле наш брак. Не хотела лгать, но и правды говорить не