Две судьбы, одна рана - Дария Полянская

его губ дрожали — то ли от сдерживаемой улыбки, то ли от страха. Его пальцы слегка сжали мои.

Я закрыла глаза, представляя мальчика — с чёрными, как смоль, непослушными волосами, такими же, как у отца. Он будет носиться по двору с деревянным мечом, а Чэнь, скрестив руки, будет стараться выглядеть строгим, но не сможет скрыть гордости. Девочку — но почему-то и в ней я видела его черты: упрямый подбородок, тёмные глаза, которые будут сверкать, когда она заупрямится. Она будет драться с мальчишками и побеждать, а я... я буду вытирать её сбитые коленки, как когда-то Наставница вытирала мои.

Из моих губ вырвался тихий смешок. Чэнь нахмурился.

— Чему смеёшься? — он провёл большим пальцем по моим костяшкам — привычный жест, успокаивающий нас обоих.

— Представляю, как ты будешь ругаться, когда наш сын разобьёт соседское окно... Или, когда дочь заявит, что выйдет замуж только за воина, который победит её в бою.

Его лицо сначала стало серьёзным, потом на лбу появились складки, и наконец он рассмеялся — громко, искренне, так, что даже дождь за окном будто стих на мгновение.

— Значит, ты уже решила, что он будет сорванцом? — он наклонился, и его губы коснулись моего лба.

— Ну конечно, — я потыкала его в грудь. — С такими генами?

Он прижал мою руку к своему сердцу, и мы лежали так, слушая дождь и наши смешанные дыхания. В этом тихом моменте было столько будущего, столько надежды...

Матушка Мэй заглянула в комнату с подносом травяного чая.

— Что за шум? — но в её глазах светилось понимание. — А, это вы уже мечтаете, как будете мучить бедного ребёнка.

Чэнь бросил в неё подушку, но она ловко уклонилась, оставив чай у двери. Мы остались одни — уже не просто муж и жена, а мать и отец. И в этом была какая-то новая, невероятная магия.

Солнце едва успевало подняться над крышами, а Чэнь уже стоял у нашей кровати с подносом — парящий травяной чай, миска рисовой каши с финиками и две сливы, аккуратно разрезанные на дольки. Он смотрел на меня так, будто я была хрустальной вазой, готовой рассыпаться от дуновения ветра.

— До полудня лежи. Матушка сказала, что в твоём положении нельзя резко вставать, — его голос звучал так твёрдо, что можно было подумать, будто он читает указ императора, а не обсуждает мой распорядок дня.

Я застонала, швырнув в него подушку, но он даже не шелохнулся — только поднял бровь, как делал всегда, когда считал мои протесты несерьёзными.

— Чэнь, я не инвалид! — в голосе прозвучали нотки истерики. — Вчера ты не дал мне подмести двор, позавчера вырвал из рук корзину с бельём, а сегодня... — я ткнула пальцем в поднос, — ты кормишь меня, как ребёнка!

Он лишь усмехнулся, ставя чашку на тумбочку, и потрепал меня по голове, словно я и правда была капризным малышом

— Ага. И если бы ты не упала в обморок в прошлом месяце, я бы, конечно, разрешил тебе таскать вёдра с водой, — его тон был лёгким, но в глазах читалась стальная решимость.

Матушка Мэй, проходя мимо двери, только покачала головой — она уже давно перестала вмешиваться в наши "битвы". Хотя вчера я застала её за тем, что она прятала от Чэня мою вышивку, чтобы я могла хоть чем-то заняться втихаря.

К пятому месяцу я научилась хитрить. Подкладывала подушки под ханьфу, когда хотела выйти в сад — будто живот уже такой большой, что не могу наклониться. Прятала в рукава лоскуты ткани, чтобы вышивать, когда он уходил на тренировки. Шепталась со служанками, чтобы они приносили мне втайне свежие персики — Чэнь считал их "слишком холодными" для моего состояния.

Но однажды он застал меня за этим — стоял в дверях, скрестив руки, пока я с набитым ртом застыла как провинившийся щенок.

— Ну что, воин? — я выплюнула косточку прямо в ладонь. — Отрубишь мне голову за мятеж?

Он вздохнул так глубоко, что, казалось, вдохнул всю мою строптивость, потом подошёл и... поцеловал меня в макушку.

— Просто будь осторожна, ладно? — его голос внезапно стал мягким. — Я... не переживу, если с тобой что-то случится.

И в этот момент я поняла — его гиперопека была не просто капризом. Это был страх. Такой же дикий, как когда-то мой.

Мои губы лишь на миг коснулись его шеи — там, где пульс бился чаще обычного, где кожа пахла сандалом и чем-то неуловимо его. Я успела почувствовать, как его мышцы напряглись под прикосновением, как дыхание замерло в груди — и тут же отпрянула, оставив на месте поцелуя влажный след.

— Фэй... — его голос прозвучал низко, предупреждающе, но я уже сделала два шага назад, в спину мне упёрся край стола.

Комната вдруг показалась меньше — или это он стал больше? Его глаза потемнели, пальцы непроизвольно сжались, будто уже чувствовали вес моего тела. Но я улыбнулась, прикрыв рот веером — слишком невинно, чтобы быть правдой.

— Я же сказала — буду осторожна, — мои пальцы скользнули по краю стола, нащупывая путь к отступлению. — Но это не значит, что буду сидеть сложа руки.

Он двинулся вперёд — не стремительно, как на тренировках, а медленно, словно давая мне фору. Его губы растянулись в том самом хищном оскале, от которого по спине пробежали мурашки.

— Ты играешь с огнём, жена, — он сделал ещё шаг, отрезая мне путь к двери. — А я ведь знаю, как тебя... обезвредить.

Матушка Мэй кашлянула за дверью, напоминая о своём присутствии, но ни он, ни я не отвели глаз. Где-то за окном упала слива. Где-то на кухне звякнула посуда. А в этой комнате разворачивалась своя война — где оружием были взгляды, а поле боя ограничивалось двумя шагами между нами.

Я сделала вид, что поправляю шпильку в волосах, позволяя рукаву ханьфу соскользнуть, обнажив плечо.

— Осторожность — это ведь не только про физическое состояние, верно? — прошептала я, наблюдая, как его взгляд прилип к обнажённой коже. — Это ещё и... профилактика твоей нервозности.

Он зарычал — буквально, по-звериному — и в один миг сократил расстояние. Его руки упёрлись в стол по бокам от меня, заключив в клетку из плоти и желания.

— Профилактика, говоришь? — его дыхание обожгло губы. — Тогда готовься к...