Две судьбы, одна рана - Дария Полянская

не игриво, а с такой силой, что даже матушка Мэй на кухне притихла на мгновение. Чэнь даже не пошатнулся, лишь медленно поднял бровь, но в его глазах мелькнуло что-то опасное - как сталь при определённом угле освещения.

— Ох, — он растянул слово, облизывая апельсиновый сок с губ. — Кажется, моя кроткая женушка показала коготки.

Я встала так резко, что опрокинула чашку с недопитым чаем. Янтарная лужица поползла по полированному дереву стола, повторяя узор трещин в моём спокойствии.

— Это не шутки, Чэнь. — мой голос звучал непривычно низко, будто из глубины грудной клетки. — Если ты... —  в горле застрял ком, но я проглотила его. — Я исчезну. Найду такое место, где даже твои сны меня не достанут.

Тишина. Только капли чая падают на пол. Где-то во дворе служанка засмеялась - обычный звук, который сейчас резал слух.

Чэнь медленно поднялся. Его тень накрыла меня целиком, но я не отступила ни на шаг.

— Ты правда думаешь, — он говорил тихо, разделяя слова паузами, — что после того, как я искал тебя в каждом борделе города... после того, как вырезал себе лицо... я рискну потерять тебя снова?

Его пальцы обхватили моё запястье - нежно, но так, что каждый шрам, каждая прожилка под кожей вдруг ожили, вспомнив его прикосновения.

Матушка Мэй осторожно кашлянула за дверью.

— Дети, может хватит ломать мою лучшую мебель? Иди сюда, невестка, поможешь мне с ужином.

Но Чэнь не отпускал мою руку. Его глаза - тёмные, бездонные - держали меня крепче любых объятий.

— Запомни, — прошептал он, чтобы не слышала мать. — Ты - мой единственный шрам, который я ношу с гордостью.

И в этот момент я поняла - он прав. Наша любовь действительно похожа на его шрам: грубая, неидеальная, иногда болезненная... но навсегда ставшая частью его сущности.

Мои губы нашли его прежде, чем я успела подумать — стремительно, отчаянно, как будто от этого поцелуя зависела жизнь. И, возможно, так оно и было. Потому что без его дыхания на моей коже, без его рук, держащих меня по ночам, без этого упрямого, невозможного человека — я бы зачахла, как цветок без солнца.

Он замер на мгновение — возможно, удивлённый яростью этого жеста, — но затем ответил с той же страстью, притянув меня так близко, что швы на моём ханьфу затрещали.

Где-то за спиной упала чашка — та самая, что я опрокинула минуту назад. Где-то за окном кричали торговцы. Но всё это не имело значения. Только его губы — слегка шершавые, сладкие от апельсинового сока. Только его руки — твёрдые, уверенные, сжимающие мои бёдра так, что даже через ткань я чувствовала отпечатки пальцев.

— Дура... — он выдохнул это слово мне в рот, когда мы наконец разъединились. Его лоб прижался к моему, дыхание сбивчивое, неровное. — Ты действительно думаешь, что я смогу дышать без тебя?

Я не ответила. Зачем? Он и так всё знал. Он всегда знал. Даже когда я убегала. Даже когда пряталась. Даже когда кричала, что ненавижу его.

Матушка Мэй громко хлопнула дверью на кухне, напоминая о своём присутствии.

Мы разошлись, но пальцы всё ещё были сплетены — его большие, покрытые мелкими шрамами, мои — более тонкие, с мозолями от иглы. Разные. Но теперь — неразделимые.

— Иди, — прошептал он, слегка подталкивая меня в сторону кухни. — А то мать решит, что я тебя обижаю.

Но в его глазах читалось то же, что и в моём сердце — Ты — мой воздух. Моя жизнь. Мой единственный способ дышать.

Глава 15

Последние дни я чувствовала странную слабость — будто кто-то подменил мои кости на вату. Даже игла в пальцах стала тяжелее, а запах жареной рыбы, который раньше вызывал лишь аппетит, теперь заставлял желудок сжиматься. Но я списывала это на летний зной и усталость — пока в одно утро мир не поплыл перед глазами, а пол не поднялся мне навстречу.

Я очнулась от того, что кто-то бьёт меня по щекам — нежно, но настойчиво.

Голос Чэня звучал так, будто доносился из-под толстого слоя воды.

— Фэй! Фэй, чёрт возьми, открывай глаза!

Я моргнула, пытаясь понять, почему потолок качается, как палуба корабля. Чэнь сидел на полу, держа меня на коленях, его лицо было белее моего свадебного ханьфу. За его спиной мелькала испуганная тень матушки Мэй — она что-то кричала служанке, та бросалась к выходу, вероятно, за лекарем.

— Я... в порядке... — попыталась я приподняться, но мир снова накренился.

Чэнь не дал мне пошевелиться. Его руки — обычно такие уверенные — дрожали, когда он прижимал меня к груди. Я чувствовала, как бешено стучит его сердце — будто маленькая птица, бьющаяся о клетку

— Ты не в порядке! — его голос сорвался на хрип. — Ты... ты просто рухнула, как подкошенная!

Матушка Мэй вдруг присела рядом, её тонкие пальцы схватили мою руку, нащупывая пульс. Её глаза сузились, потом расширились. Что-то мелькнуло в их глубине — сначала испуг, потом... радость?

— Сынок, — она положила руку на плечо Чэня, — успокойся. Я думаю, твоя жена не умрёт.

Он не слушал, уже кричал, чтобы быстрее несли лекаря, чтобы готовили лекарства, чтобы...

Матушка Мэй вздохнула и наклонилась ко мне.

— Кровь у тебя давно была?

Я замерла. Потом медленно покачала головой. Внезапно все странности последних недель сложились в одну очевидную картину.

Чэнь, увидев наш безмолвный диалог, замолчал. Его брови поползли вверх.

— Что? Что происходит?

Матушка Мэй улыбнулась — широко, по-матерински — и взяла наши руки, соединив их на моём ещё плоском животе.

— Поздравляю, сынок. Скоро ты станешь отцом.

Чэнь сел так резко, будто его ударили мечом в грудь. Его рот открылся, закрылся. Потом он очень осторожно, как драгоценность, прижал меня к себе — и я почувствовала, как по его щеке скатывается слеза.

Матушка Мэй вышла оставив нас одних.

Я лежала на кровати, положив руку на ещё плоский живот, а за окном лил летний дождь — тёплый, шумный, наполнявший комнату запахом мокрой земли. Чэнь сидел рядом, его большая ладонь осторожно прикрывала мою, будто боясь повредить хрупкое чудо внутри меня.

— Чэнь... — я повернула голову, чтобы увидеть его лицо. — У нас будет малыш.

Он кивнул, слишком серьёзно для такого счастливого момента, но уголки