Измена - дело семейное - Аника Зарян

и молилась Богу, лишь бы Он отвел непоправимое.

Тогда.

В мае...

И сейчас молюсь – мысленно, пока цифры на дисплее кабины медленно – слишком медленно! – растут.

Останавливается. Заторможенно пялюсь, как Арсений шевелит губами и выходит. Голос же его доходит до меня, когда двери уже закрыты.

Кажется, он сказал: «Доброй ночи!». Господи, услышь его пожелания!

На нашем этаже сталкиваюсь с высоким мужчиной в синей форме. Фельдшер.

- Стойте, вы куда?

- Я - жена, – бросаю, не оглядываясь.

В прихожей - Лера. Она надевает кеды. Из кухни звучит плач Вероники.

- Мама! – дочь бросается мне на шею. – Слава Богу, успела!

- Ты была дома!

Кивает.

- Скажи мне!

- Я с ними собиралась уже ехать. Веронику боялась оставить одну.

- Скажи мне, что с папой? – слышу суету в гостиной.

- Мам, ему плохо стало. Он из душа вышел, пожаловался, что дышать тяжело. Я сразу вызвала бригаду, уложила папу. Но я не нашла его таблетки, мам. Все шкафы, аптечку перерыла.

- Господи. – несусь в гостиную. Неужели он их не забрал с коттеджа?

- Я тогда дома останусь, да? – кричит мне в спину.

- М-хм! – хватаю ртом воздух. Лицо горит, в груди горит, челюсть схватило спазмом, не могу разжать.

На диване лежит Олег. Торс голый, облеплен присосками с проводами. Глаза закрыты, дыхание прерывистое.

Врач бросает на меня беглый взгляд, губами показывая, чтобы не шумела.

Молчу, даже дышать стараюсь тихо, смотрю на ленту, выползающую из портативного прибора ЭКГ.

- Наташ, – слышу хриплый голос мужа.

- Чш-ш-ш, – тут же сердито шикает врач.

Олег впивается в меня взглядом. Подношу указательный палец к губам, качаю головой, прошу, чтобы не пытался говорить, не двигался. Закрывает глаза.

Через минут пять врач дает какую-то команду напарнику, который вернулся в квартиру. Начинается суета.

- Надо ехать. – говорит коротко тот, что до этого проводил ЭКГ.

Киваю. Бегу в спальню, хватаю из шкафа папку с его документами, бросаю туда же его мобильный. Еще через пять минут Олега на носилках заталкивают в фургон. Фельдшер подходи ко мне:

- У вашего мужа инфаркт, – смотрит, не моргая.

- Нет! – вскрикиваю, отшатнувшись. Инстинктивно хватаюсь за униформу мужчины, чтобы не упасть.

- Сейчас мы купируем болевой синдром, везем в кардиореанимацию.

- Он... – сглатываю. Не могу произнести вслух.

- Я не знаю, – пожимает плечами фельдшер.

- Едем! – раздается впереди.

Я быстро забираюсь в кабину, вжимаюсь в сиденье, смотря, как над мужем суетятся медики. Смотрю на него, на этого сильного мужчину, теперь такого беззащитного, и чувствую, как во мне рушатся все стены, все баррикады, что я так отчаянно возводила последние дни. Что я готова даже простить ему измену, готова видеть его счастливым в объятьях другой женщины, лишь бы он жил.

Лишь бы жил...

Он шевелится. Его веки дрожат, а затем медленно, с трудом приподнимаются.

Взгляд – мутный, неосознанный, блуждает по маленькому пространству, пока не находит меня. И в его глазах, помимо страха, я вижу боль сожаления.

- На... таш... – выдыхает он.

Не думаю, не анализирую. Подаюсь вперед, преодолевая сопротивление одеревеневшего тела. Тянусь к его руке, беру её в свои ладони, пытаясь согреть, передать ему хоть каплю своего тепла, своей жизни.

- Тише, милый, – шепчу. – Тише. Всё будет хорошо. Дыши. Просто дыши.

- О детях... – и снова выдыхает. – Позаботься.

Слабо сжимает мои пальцы. В его глазах стоят слезы.

- Про... сти... – выдавливает из себя. Вижу, каких усилий ему стоит каждый звук.

И это разрывает меня на части. Еще несколько часов назад я бы крикнула ему в лицо: «Ты виноват! Ты разрушил всё!» Но сейчас я быстро-быстро киваю, чтобы он успокоился. Отворачиваюсь. Чтобы не видеть, как его лицо снова искажается от спазма, как он жмурится, пытаясь подавить волну боли.

Сейчас я не оскорбленная жена, не сильная женщина, у которой есть решение для любых проблем.

Я – Наташа. Его Наташа. Та, что влюбилась в него без памяти на старших курсах. Та, что давала ему обещания перед алтарем. Та, что молилась за его жизнь в майскую ночь.

Наклоняюсь еще ниже, так, что мои губы касаются его пальцев.

- Тихо, родной, – шепчу, пытаясь улыбнуться. – Ни о чем не думай. Молчи. Береги силы. Я здесь. Я с тобой. Просто держись.

Чувствую, как его тело немного расслабляется, уголки его губ робко ползут вверх.

Кажется, я подарила ему надежду.

Я не отпускаю его руку всю дорогу. Сирена воет, городские огни мелькают за тонированным стеклом, а я глажу его ладонь большим пальцем, беззвучно шепча слова поддержки, которые рождаются сами собой, помимо моей воли. Я молюсь о его жизни и плачу о нашей любви, понимая, что даже ненависть не в силах убить во мне желание, чтобы человек, с которым я была полжизни, просто остался жив.

Когда остаюсь одна в приемном, наконец чувствую, как же я устала. Голова раскалывается от боли.

Падаю без сил на металлическую скамью. Кондиционер холодит во всю мощь, и я – всё еще в домашнем легком костюме – обнимаю себя, чтобы согреться.

Звоню дочерям, говорю, чтобы не ждали и ложились спать. А потом звоню свекрови. Они должны знать, что происходит с их ребенком, хотя уверена, что Олег был бы против. Бережет их.

Вскрик, плач, причитания.

Людмила Ивановна рыдает. Трубку берет свекор. Сообщаю ему, в какой мы больнице. Отключаюсь. Откидываюсь назад, закрываю глаза, вжимая пальцы в переносицу, чтобы хоть как-то усмирить головную боль.

Через полчаса в помещение влетает моя свекровь. Бледная, испуганная, руки дрожат, губы дрожат. Алексей Петрович пропускает её вперед, затем заходит сам.

- Как он? – мать Олега бросается ко мне. – Как мой сыночек? Где врачи?

Поднимаюсь на ноги. Свекор подходит, обнимает меня за плечи.

- Наташ, что говорят? – спрашивает сдержанно.

Пожимаю плечами:

- Ничего не знаю.

- Это всё ты-ы-ы! – пискляво цедит вдруг Людмила Ивановна, тыча в меня указательным пальцем. – Ты его довела! Ему же нервничать нельзя, а ты! Ты!

Цепенею от её слов.

- Люда! – осекает её супруг.

- Что Люда! Хватит меня всё время затыкать! Это она его довела! Она! Мальчик у неё под каблуком всю жизнь...

- Закрой рот, ненормальная! Что ты несешь?

- Людмила Иванова, – шепчу ошарашенно. Не могу поверить ушам.

Да,