Фиктивные бывшие. Верну жену - Ария Гесс

пряди с лица. — Не переживай, я найду те замену из помощников, тебе правда нужно хорошо отдыхать.

Мне так плохо, что сил спорить просто нет. Я лишь киваю, чувствуя, как внутри все сжимается от дурного предчувствия.

Марк уезжает на неделю.

И эта неделя превращается для меня в персональный ад. Тошнота не отпускает. Она преследует меня с утра до вечера, изматывая, лишая сил. Дом, который еще недавно казался уютным, становится чересчур огромным и пустым. Каждый его угол напоминает о Марке, и его отсутствие ощущается физически. Да, мы говорим по телефону, но женские голоса на фоне и невозможность его увидеть сводят с ума.

На пятый день я больше не выдерживаю. Иду по улице, кутаясь в пальто, и ноги сами несут меня к ярко-зеленой вывеске аптеки. Словно в тумане покупаю то, чего боюсь больше всего. Маленькая картонная коробочка в сумке жжет холодом.

Дома, заперевшись в ванной, я дрожащими руками вскрываю тест. Инструкция расплывается перед глазами. Сердце колотится о ребра с такой силой, что больно дышать. Три минуты ожидания кажутся вечностью. Я сижу на краю ванны, впиваясь ногтями в ладони и уставившись на белый пластиковый прямоугольник на раковине.

А потом я вижу их.

Две. Четкие. Ярко-розовые. Полоски.

Воздух заканчивается. В ушах звенит оглушительная тишина.

Нет… Мотаю головой, словно это какая-то ошибка, бракованный тест. Я же пила таблетки…

Тело трясет, пока я нахожу телефон и записываюсь в клинику. В государственных не было места, поэтому я еду в частную.

Миловидная девушка на ресепшене рассказывает мне о базовых действиях при осмотре, и через несколько минут я уже сижу в кабинете у пожилой женщины-врача с добрыми, уставшими глазами. Она задает вопросы, я отвечаю механически, не отрывая взгляда от ее рук, заполняющих мою карту.

Потом у меня берут кровь, осматривают и кладут на кушетку. Узи, ожидание, растянувшееся в бесконечность… а потом то, что навсегда меняет мою жизнь.

— Что ж, Анжелика, — говорит она наконец, откладывая ручку и внимательно глядя на меня поверх очков. — Могу вас поздравить. Вы беременны. Срок — около шести недель.

31

Мир сузился до четырех стен ванной комнаты, до холодного белого кафеля под ногами и запаха антисептика. Неделя после визита к врачу превратилась в один сплошной, мучительный день, где реальность измерялась не часами, а приступами тошноты.

Токсикоз… Какое мягкое, почти безобидное слово для этого состояния. Он не просто мучает, он высасывает жизнь, оставляя после себя лишь звенящую пустоту в голове и ноющую боль во всем теле.

Первые дни после диагноза я просто плакала. Тихо, беззвучно, лежа на кровати и уставившись в потолок. Слезы текли сами собой, смешиваясь с горечью, страхом и растерянностью. Я беременна. От мужчины, который стал для меня целой вселенной, но чья вселенная, как оказалось, вращается по своим, непонятным мне законам.

Разговоры с Марком по телефону были пыткой. Его не так давно, но безумно крепко ставший родным голос, звучал заботливо, но эта забота казалась поверхностной, дежурной.

— Лика? Как ты, сладкая? Голос какой-то грустный. Все в порядке? — спрашивает он во время нашего очередного вечернего созвона.

— Не очень. Все так же… — выдыхаю, прижимая ладонь к ноющему животу. — Видимо, отравление серьёзное, — решаю не говорить о такой новости по телефону, дезориентируя его в рабочей поездке.

— Нужно вызвать врача!

— Я вызывала, не переживай, лечение уже прохожу.

— Я так скучаю. Скоро вернусь и займусь тобой лично.

В такие моменты живот наливается сладостной тяжестью, и я даже верю, что все будет хорошо, пока не слышу в трубку раздавшийся на фоне у Марка тихий, мелодичный женский смех. Сердце пропускает удар, а потом болезненно сжимается.

— Кто это смеётся? — стараюсь, чтобы голос звучал ровно, безразлично.

На том конце провода на секунду повисает тишина.

— А, просто коллега. Мы на ужине, обсуждаем итоги конференции, — его тон становится чуть более напряженным.

— Кстати, кто в итоге поехал с тобой вместо меня?

— Да обычный сотрудник, — отвечает он слишком быстро. — Помнишь, Маргарита Львовна, из экономического? Пожилая дама, ей скоро на пенсию. Она единственная, кто был свободен.

Маргарита Львовна… Я смутно припоминаю строгую женщину в очках. Слова Марка должны были успокоить, но интуиция кричит об обратном.

— Понятно… — слово царапает горло, как битое стекло.

Закончив разговор, я еще долго сижу в тишине, а потом, не выдержав, набираю номер Стеши.

— Стеш, привет. Прости, что поздно. У меня странный вопрос, — тараторю, не давая ей опомниться.

— Для тебя — что угодно. Что стряслось? Ты сама не своя.

— Скажи, а Маргарита Львовна из экономического… она в командировку с Марком уехала?

Стеша на том конце провода смеется.

— Марго? Нет, конечно. Она на больничном уже вторую неделю, у нее давление скачет. Марк сам ей отпуск подписал.

Мир под ногами качнулся и поплыл. Он солгал. Так просто, так буднично. Холодная, липкая змея подозрения, которая до этого лишь тихо шевелилась где-то в глубине души, теперь подняла голову и вонзила свои ядовитые зубы прямо в сердце.

Неделя его отсутствия тянулась, как вечность. А когда Марк, наконец, вернулся, я была готова. Готова выложить все — про беременность, про его ложь, про свои страхи. Я ждала его, репетируя в голове слова, но вместо долгожданного разговора наедине в дверях нашего дома появился сущий дьявол во плоти.

Анастасия Семеновна.

— Я так и знала, что без меня вы тут не справитесь, — заявила она с порога, окинув меня ледяным взглядом. — Вид у тебя, девочка, прямо скажем, нездоровый. Марк тебя хоть проверял перед тем, как домой завести?

Злость прокатывается по телу повсеместно.

А потом подъезжает машина, и из неё выходит он… Причина моих бессонных ночей, страхов и… трепета.

Я влетаю в его грудь, крепко обнимая торс, а он уже привычно целует мою голову.

— Я так скучала, — поднимаю голову и целую его в губы. Марк чмокает меня в ответ, а потом как-то странно отстраняется, глядя мне за спину.

И я даже знаю, кого он там видит.

Марк подходит к матери и дежурно приветствует ее.

— Я поживу у вас пару дней, приведу ее, — кивает на меня, — в чувство. А то заразит тебя чем-нибудь.

— Мама, — громыхает Марк, но она лишь закатывает глаза, поворачивается и заходит в дом.

Она явно осталась, чтобы превратить остатки моей нервной системы в пыль. Каждый ее взгляд, каждое слово пропитано ядом. Она критиковала все: как я готовлю, как одеваюсь, как дышу. И с каждым часом ее присутствия низ живота начинало тянуть все сильнее