Попаданка и её сестры - Валерия Аристова

и заполнила всё пространство церковного двора. Викарий зажёг лампы. Александр, не слушая уговоров отца, схватил фонарь и бросился к лесу, зовя Вирджинию. Элли, тётка и Марта с собакой пошли в другую сторону, обходя знакомые тропинки, заглядывая под мостик у ручья, проверяя старый амбар на краю деревни. Их крики растворялись в ночи, не встречая ответа. Только эхо и нарастающее отчаяние.

Ночь тянулась мучительно долго. Ноги отяжелели от грязи и усталости, голоса охрипли. Марта плакала, прижимаясь к Элли. Даже тётка Гортензия, казалось, сникла, её расчетливость разбилась о холодную реальность. Они вернулись в дом викария на рассвете, промокшие, измученные, с пустыми глазами. Александр сидел на ступеньках крыльца, опустив голову на руки.

Первые лучи солнца уже золотили шпиль церкви, когда на дороге, ведущей от аббатства, показалась одинокая фигура. Она шла медленно, устало, платье было в пятнах от травы и росы, волосы выбились из причёски и вились вокруг бледного, но удивительно спокойного лица. Это была Вирджиния.

Они бросились к ней все разом — Элли, Александр, викарий. Вопросы посыпались градом: «Где ты была? Что случилось?»

Вирджиния остановилась и посмотрела на них. Её глаза обошли всех и остановились на Элли. В них не было уже ни ярости, ни истерики. Была какая-то новая, взрослая и печальная решимость.

— Я была в Эббилоне, — тихо сказала она. — У Дженнифер. Я пришла к ней ночью… рассказала всё.

Она перевела взгляд на Александра, и в её глазах засветилось что-то тёплое и болезненное, но она не сделала к нему шага.

— А потом я попросила, чтобы меня проводили к её брату.

Она снова посмотрела на Элли.

— Я сама отказала ему. Лично. Сказала, что не могу принять его предложение, потому что… потому что моё сердце занято.

Александр ахнул, и на его лице вспыхнула смесь надежды и какого-то страха, причин которого Элли не могла понять.

— Что… что он сказал? — прошептала она.

— Он выслушал меня. Потом сказал: «Я понимаю вас, мисс Моррен. Благодарю за честность». И отпустил меня. А Дженнифер… — голос Вирджинии дрогнул, — Дженнифер сказала, что я поступила правильно. Что нельзя стать счастливой в браке без любви, даже ради титула и богатства. Она обняла меня и позволила переночевать в её комнате.

Тишина, воцарившаяся после её слов, была оглушительнее ночного грома. Тётка Гортензия стояла, открыв рот, её планы о родстве с графом рушились на глазах. Александр смотрел на Вирджинию, как на чудо. А Элли…

Элли смотрела на сестру и видела в ней не глупую девочку, а человека, который только что совершил невероятно смелый, безрассудный и абсолютно честный поступок. Поступок, на который у неё самой не хватило бы духа. Вирджиния предпочла неизвестную, бедную, трудную жизнь с любимым гарантированному блеску без любви. И в её глазах, усталых и заплаканных, светилось что-то, чего Элли никогда не видела в зеркале: чистая, неподдельная уверенность в своей правоте.

Этот свет был таким ярким, таким обжигающим, что Элли не выдержала и опустила глаза. Всё, ради чего она боролась, рухнуло. И рухнуло не из-за козней судьбы, а из-за принципов её собственной сестры. Она проиграла. И проиграла тому, что когда-то, в другой жизни, сама бы назвала единственно правильным. Горькая ирония ситуации была настолько забавной, что ей уже не хотелось плакать. Была только пустота. И тихий, предательский шёпот восхищения смелостью той, кого она всего несколько часов назад называла дурой.

Глава 14

Элли наблюдала, как Александр, с глазами, полными благоговения и надежды пытался поймать взгляд Вирджинии, как тётка Гортензия, поблёкшая и растерянная, молча смотрела под ноги, осознавая крах всех своих расчётов. А сама Вирджиния… она казалась отстранённой, но не сломленной. В ней была какая-то новая, хрупкая твёрдость.

Именно эта твёрдость и не давала Элли покоя. «Она права, — ядовито шептал один внутренний голос. — В своём романическом, наивном мире она абсолютно права. Нельзя продавать душу. Любовь важнее бриллиантов».

«А в моём мире, — тут же возражал другой, холодный и циничный голос, — в моём мире, где за неуплату долгов вышвыривают на улицу, где женщины без защиты — легкая добыча, где каждый пенни на счету… в моём мире счастье измеряется деньгами. Много денег — много счастья. Много безопасности — возможность не думать каждую секунду о завтрашнем дне. А всё остальное — роскошь, которую могут позволить себе богатые или безумные. Или жители другого века».

Она думала о Лондоне. О том самом блестящем, невероятном Лондоне Диккенса и Теккерея, который она знала по книгам. О театрах Друри-Лейн и Ковент-Гарден, о прогулках в Риджентс-парке, о витринах роскошных магазинов на Риджент-стрит. Она могла бы всё это увидеть. Не как бедная гувернантка или компаньонка, а как леди. Сестра графини Соррей. Её мечты, пусть и наивные, были такими яркими, такими соблазнительными… И Вирджиния одним махом перечеркнула их все своим «чистым сердцем».

«Я стала корыстной, — с ужасом констатировала она. — Этот мир меня перемолол. Он диктует свои правила: приспосабливайся или умри. И я приспосабливаюсь. А она… она пытается жить по правилам какого-то другого, несуществующего мира. И обречена проиграть. И утащить всех нас с собой на дно».

Через день в серое, дождливое утро в дом снова явился граф. На этот раз он пробыл недолго, и Элли, вышедшая из кухни, застала его уже в прихожей, прощающимся с тёткой Гортензией. Тётка что-то лепетала, а граф слушал её с тем самым отстранённым, вежливым безразличием, которое у него получалось лучше всего. Увидев Элли, он слегка кивнул.

— Мисс Моррен. Рад видеть вас.

Она накинула платок и вышла с ним на крыльцо, под нависающий козырёк, спасавший от моросящего дождя.

— Милорд, — начала она, не глядя на него. — Я хотела извиниться… за всё это.

— Не за что, — ответил он, но в его голосе не было прежней лёгкости. Он был напряжённым и не очень дружелюбным. — Однако ситуация… неловкая. Моя гордость, признаюсь, ранена. Я не привык, чтобы мне отказывали. И сестра моя очень расстроена. Она искренне привязалась к мисс Вирджинии и уже представляла их жизнь под одной крышей.

Элли посмотрела на него. В его глазах, обычно таких холодных, она увидела не только уязвлённое самолюбие, но и искреннюю озабоченность за Дженнифер. Это задело её за живое. Она тоже беспокоилась о сестре, но с другой стороны баррикад.

— Может быть, стоит… поговорить с ней ещё раз? — осторожно предложила она. — Вдруг она… одумается. Вирджиния впечатлительна. Возможно, ей просто нужно всё правильно объяснить, показать все преимущества...

Она чувствовала себя предательницей, произнося эти слова.

Граф