Искры осени - Л. В. Риверс

Я шагнул ближе. Один маленький шаг и я попал в её орбиту, достаточно близко, чтобы чувствовать жар её кожи.

— Давай узнаем, что это, — сказал я и поцеловал её.

В тот миг, как наши губы встретились, я понял — пропал. Она растаяла у меня на руках, тело легло в мое так, будто было создано для этого. Я взял её лицо в ладони, чуть наклонил, углубил поцелуй и она раскрылась навстречу. На вкус она была как вино и чуточку слаще — чем-то, что было только её.

Её пальцы скользнули в мои волосы, дернули ровно настолько, чтобы моя выдержка треснула. Я сдержанно застонал, и она прижалась крепче — грудь к груди, бедром скользнула по моей ноге. Мои руки опустились на талию и притянули её так близко, что между нами не осталось воздуха.

И тут мозг меня предал.

Потому что целовать её было мало. Совсем.

Мне хотелось чувствовать, как свитер поднимается под моими ладонями, её кожа — горячая, обнаженная — у меня под руками. Хотелось прижать её к столешнице, отодвинуть бокалы, услышать её вздохи, когда я буду целовать вниз по шее. Хотелось опустить руки ниже, сжать её бедра, поднять её, чтобы она обвила меня ногами, и войти так глубоко, чтобы она больше никогда, ни о ком, кроме меня, не думала.

Мысли накатывали остро, голодно, захлестывали так, что все тело ныло от этого жадного напряжения. И все же я удержался. Потому что она дрожала — не от страха, от нервов, — а это нельзя было торопить.

Я вложил все в поцелуй. В то, как мой язык скользил навстречу её, в давление ладони у нее на спине, в то, как я вдыхал её, словно кислород после пожара.

Эмбер отвечала все смелее, сильнее тянула меня за волосы, прижималась, выгибалась, и я чувствовал сладкую дугу её тела. Я потерялся в звуке, который вырвался у нее, когда я легко прикусил её губу, полустон, от которого меня едва не сорвало.

Я хотел сорвать с неё все и взять её прямо здесь, сейчас. Хотел попробовать на вкус каждый сантиметр. Хотел, чтобы её ноги дрожали у меня вокруг бедер, чтобы я стер из памяти любого, кто был до меня.

Вместо этого я только сильнее прижал её к себе и позволил фантазии гореть у меня в голове. Я целовал её как голодный человек, которому досталось единственное блюдо на всю жизнь, и остальное оставил там, где этому место. Пока.

Где-то пискнул таймер — резко, настойчиво. Она отстранилась, часто дыша, лбом упершись в мой. Её дыхание касалось моих губ, а я проглатывал собственный голод.

— Пирог, — прошептала она, голос дрогнул.

— Ага, — ответил я, хотя тело вопило вернуть её в этот поцелуй.

Она шагнула в сторону — щеки горят, губы распухшие, свитер съехал. Я заставил руки опуститься, разжал пальцы, представляя, как мог бы коснуться её, если бы она позволила.

Таймер пикнул еще раз. Она потянулась за прихватками, пальцы слегка дрожали, а я прислонился к столешнице, выравнивая дыхание.

Если бы нас не прервал пирог, я не был уверен, где бы мы остановились. И черт побери, больше всего на свете мне хотелось это узнать.

Эмбер занялась пирогом так, будто это требовало всей её собранности. Нож в руке, плечи напряжены, ни одного взгляда в мою сторону. Щеки все еще пылали, губы от поцелуя припухли, но она делала вид, что ничего не случилось.

Она переложила кусок на тарелку и поставила передо мной, потом открыла морозилку. Коробки с мороженым легли между нами на столешницу.

— Какое? — спросила она ровно, упрямо не встречаясь со мной глазами.

— Ванильное, — сказал я.

Она на миг запнулась. Совсем чуть-чуть. Её карие глаза осторожно поднялись и когда наконец встретились с моими, я увидел их: баррикады, которые она выстроила вокруг себя. Высокие, многослойные, плотные. Каждый раз, когда я сдвигал одну, на ее место вставало десять.

Я откинулся на спинку стула, глядя на неё, не притрагиваясь к вилке.

— Настолько больно, да?

Она резко вскинула голову.

— Что?

— Он ранил тебя так сильно, — тихо сказал я. — Так, что ты закопала себя так глубоко, что уже не помнишь, где верх.

Слова легли тяжелыми пластами. Она застыла, пальцы вцепились в крышку коробки.

Я поднял бокал, сделал медленный глоток.

— Мне не надо знать все подробности. Но я знаю, что это — когда грудь будто разорвана и нечем её зашить. Мое сердце разбилось давно. У меня были годы, чтобы рубцы затянулись. А твои… твои еще кровят. В глубине душа все еще кричит. Злится на то, что не может контролировать и изменить.

По её лицу метнулась тень — злость, горечь, сырая смесь, которую уже не спрячешь. Она опустилась на стул напротив, сжалась, будто единственное, что держит её целой, — это стол между нами.

И, глядя на неё, такую настороженную, я почувствовал, как низко в животе сворачивается что-то жесткое.

Я даже не знал того ублюдка, который это сделал. Но ненавидел его. Ненавидел мысль о его голосе, разрушающем её, о его руках, даривших только груз. Представление, как она стояла перед ним с этими самыми карими глазами, а он не видел очевидного, — Господи, у меня свело челюсть.

Мне хотелось вычистить из её жизни каждую его крошку. Сносить эти стены кирпич за кирпичом и заменить чем-то лучшим, безопасным. Вернуть ей землю под ногами, которую он у неё отнял.

Она думает, что сломана. Но нет. Она — огонь, прикрытый заслонкой. И, сидя напротив, я знал одно: ни один мужчина больше не подберется так близко, чтобы этот огонь погасить. Не при мне. Не пока у меня есть хоть какое-то слово.

Эмбер наконец посмотрела на меня по-настоящему, как будто взвешивала — оттолкнуть или пустить ближе.

И я понял — выстою против любой стены, какую она передо мной возведет.

Она сидела напротив, не притрагиваясь к вилке, пар от пирога вился между нами. Плечи немного расслабились, достаточно, чтобы я понял: сейчас что-то сорвется с языка.

— Ты прав, — прошептала она наконец, глядя на пирог, а не на меня. — Внутри я все еще злюсь… И, да, из-за этого я кажусь закрытой и холодной, но правда в том, что мне просто… — Она выдохнула, неровно. — Просто стыдно. За себя. За то, что я делала после разрыва.

Она вертела край салфетки, скручивая, пока та почти не порвалась.

— Через два месяца после переезда я завела фейковый аккаунт в инстаграме. — Она коротко,