Духовка Сильвии Плат. Дилогия - Юстис Рей

Я подаюсь вперед, Роберт пытается схватить меня за локоть, но я вырываюсь.

– Не делайте этого!

– Миссис Прикли! – громогласно объявляет Йенс и уже тише добавляет: – Флоренс, мы понимаем, что тебе больно это слышать, но такова воля Господа.

– Вы распнете его?

– Все верно. – Он оборачивается и смотрит на крест, на котором никогда не было Христа – теперь будет. – На этом кресте. Мы пробьем ему запястья и ноги и оставим, чтобы его тело ослабло и его покинули бесы, которые в нем давно поселились.

– Его тело покинет и душа…

– Все в руках Господа.

Бей, беги или замри. Я отчаянно хочу ударить его по самодовольной морде, но не успеваю двинуться – Доктор кивает и меня хватают несколько мужчин, тех самых, которые когда-то сидели напротив и были готовы взять меня в жены. Они заставляют встать на колени и давят на плечи, не позволяя подняться.

Скрипят дверные петли, и в зал вносят Нила. Я могу лишь догадываться, что это он. На нем набедренная повязка, и каждый из присутствующих видит измученное тело в синяках и кровоподтеках. Голову венчает терновый венок. Шипы вонзились в лоб. Его глаза застилает кровь, мои – слезы. Что они с ним сотворили?

Тогда вышел Иисус в терновом венце и в багрянице. И сказал им Пилат: се, Человек!

– Помолитесь же за душу этого грешника, дабы Господь простил ему грехи.

Мужчины передают меня в руки Кеннела – его хватка не менее сильная, железная. Ни сострадания, ни мягкости.

Крест такой тяжелый, что трое мужчин едва опускают его. Один из них – Джонатан Арго.

Дыхание преподобного на щеке:

– Прошу, Флоренс, не делай глупостей… Сдаться – это не всегда плохо.

Нила укладывают на крест. Йенсу подают молоток и два огромных гвоздя. Он всесилен. Он всемогущ. Он разорвет его тело и душу в клочья. Все знают это, но никто не придет на помощь.

Он вышел на место, называемое Лобное, по-еврейски Голгофа; там распяли Его…

– Он был не один! – Я не могу двинуться, но кричать мне не запретят. – Там распяли Его и с Ним двух других, по ту и по другую сторону, а посреди Иисуса[97].

Лицо Доктора становится недвижимым, как маска. Он выпрямляется и обращает на меня взгляд.

– Сделайте это со мной! Не с ним! Мы одно целое. Сделайте это со мной.

– Ты права. Он был не один. При кресте Иисуса стояли Матерь Его и сестра Матери Его. Хочешь разделить боль с ним?

– Да.

– Это похвально, Флоренс. Это очень хорошо, ибо жена – продолжение мужа. Выйди сюда.

Хватка Кеннела не ослабевает.

– Преподобный, – кивает ему Йенс.

Он отпускает меня, и я прохожу к Доктору. Слышу приглушенное, тяжелое дыхание Нила. Он дышит, все еще дышит.

Доктор притягивает меня к себе и пристально смотрит в глаза.

– Я позволю тебе страдать с ним. Ты будешь у его ног, когда мы покинем его. И ты останешься у его ног, пока его тело не покинут бесы.

– Это нечестно.

– Разве? Ты хотела разделить его боль.

– Я хотела перенести боль за него.

– Он грешник, Флоренс. Твой торг неуместен. – Жестом он просит Кеннела оттащить меня. Я кричу и вырываюсь, пытаюсь его ударить. Я пытаюсь… но он заламывает руки.

На всех картинах Христа рисуют в набедренной повязке – на самом деле ее не было, ведь распятие – это не только казнь, это прежде всего унижение. Воины же, когда распяли Иисуса, взяли одежды Его и разделили на четыре части, каждому воину по части… Нилу тоже ничего не оставляют. Его измученное, израненное тело слабо похоже на человеческое – все в шрамах, порезах, кровоподтеках. Доктор возвращается к казни. Молоток тяжелый, даже для него. Гвозди длинные, толстые. Их вид приносит нестерпимую боль. Полуживое тело привязывают к кресту веревками. Он не способен сопротивляться, но я еще могу. Кеннелу придется поставить мне синяки, вывихнуть плечо, переломать кости, но я не перестану бороться.

Звук. Я прихожу в оцепенение. Звук. Этот ужасающе звонкий звук железного молотка, бьющего по шляпке гвоздя. Этот звук разрываемой плоти – сочный, резкий, холодящий душу. Кровь стынет в жилах. Каждое движение заставляет его стонать от боли. Боль. Я отравлена ею навеки. Какой-то ее частью. Но даже с этой малой частью ничто не сравнится: ни порез садовыми ножницами, ни ожог на пальце, ни избиение ремнем. Ничто! Она за пределами всего, что я когда-либо чувствовала, и она разрушит меня до основания, погубит, ничего не оставив после себя.

Перед глазами все чернеет. Я не ощущаю собственного тела. Падаю. Но сильные руки не позволяют свалиться, прижимают к себе.

– Флоренс, я здесь, с тобой. Флоренс, ты слышишь? – шепчет он мне на ухо.

– Поднимайте! Поднимайте, так приказывает Господь!

Они медлят. Они не хотят этого делать? Люди не хотят этого делать?

Но крест поднимается. Скрипит. Из груди Нила вырываются хрипы. Иисус провел на кресте шесть часов – Нил не протянет так долго.

– Живущий под кровом Всевышнего под сенью Всемогущего покоится, говорит Господу: «Прибежище мое и защита моя, Бог мой, на Которого я уповаю!» Он избавит тебя от сети ловца, от гибельной язвы, перьями Своими осенит тебя, и под крыльями Его будешь безопасен; щит и ограждение – истина Его…[98]

– Отпусти, прошу…

Кеннел ослабевает хватку – такое редкое милосердие с его стороны, – и я ползу к кресту. Я должна быть там, возле его ног. Меня не останавливают – я слишком жалкая и слабая, чтобы представлять угрозу. Всего лишь женщина.

На лодыжке защелкивается браслет, цепь крепится к кресту. Я могу освободиться, но не хочу. Его боль – я должна ощущать ее, хотя бы какую-то ее часть. И Доктор знает, что я нуждаюсь в этом. Если не будет больно, то от меня ничего не останется, меня поглотит вина.

– Не забудьте помолиться, перед тем как лечь спать, чтобы этот человек получил свое искупление.

Звуки, запахи, лица – все плывет кругом. Его кровь – железный, тяжелый запах – стекает по кресту на мои руки. И я снова и снова слышу эти звуки: гвоздей, вбиваемых в его тело, хрипы из его груди.

– Флоренс…

Кто-то касается моего плеча. Я оборачиваюсь.

– Уходи!

– Я просил тебя не вмешиваться.

– Иди к черту! Молчи дальше – будь его марионеткой.

– Я отстегну тебя, и ты пойдешь со мной.

– Нет. Оставь…

Он тянется к моей ноге, но я отползаю – не позволяю дотронуться.

– Убирайся! Вон! Пошел вон!

Я не оставлю его. Скручиваюсь