Рождество по-драконьи. Лучшие враги - Леси Филеберт

воздухом: кажется, кто-то выбил дверь прямо с петель. В тот же миг я услышала звон разбиваемого стекла, и морозный воздух ворвался внутрь, сбивая сладковатое облако дурмана, задувая проклятую свечу на столе. Я судорожно вздохнула, впервые за последние минуты чувствуя, как лёгкие наполняются чем-то, кроме отравы.

Одновременно с этим раздался жуткий крик боли надо мной, и в воздухе что-то хрустнуло миллионом осколков ломающегося льда, на меня сверху посыпалась мелкая ледяная крошка, как град, ударившая по лицу и обнажённым плечам.

— А-А-А-АРГХ! Что ты творишь, мать твою?! — взревел прямо надо мной голос Хродварра, но теперь в нём не было сладости и уверенности, только дикая боль, ярость и шок.

Я с трудом покосилась — даже мышцы глаз меня едва слушались — и скорее периферийным зрением увидела, что правой руки у Хродварра больше не было: теперь вместо нее красовался какой-то странный обледенелый обрубок... и, кажется, именно крошка от его вмиг обледенелой руки сыпалась на меня, стол и пол.

Что за?..

Сквозь шум в ушах и нарастающий гул в голове я услышала другой голос, низкий, переполненный такой яростью, что от неё, кажется, могла закипеть Преисподняя.

— Это ты мне сейчас расскажешь, Хродварр. И очень, оч-ч-чень подробно.

Это был Лукас.

Облегчение ударило по мне с такой силой, что туман в голове сгустился в непроглядную чёрную мягкую вату.

Сквозь мутную пелену, застилавшую глаза, я видела лишь смутные силуэты и вспышки движения. Лукас ворвался в кабинет, как само воплощение снежной бури в человеческом обличии, воздух вокруг сгустился, замерцал синевой. Я не видела деталей, только размытые тени, но слышала каждый звук: хруст льда, сдавленный крик Хродварра:

— Ты с ума сошёл! Ты понимаешь, что ты наделал?! Я буду жаловаться ректору! Императору!

— Жаловаться будешь в Преисподней, — тихо произнёс Лукас, но этот шёпот прозвучал громче любого вопля.

Кажется, он взмахнул рукой, и Хродварра отбросило к стене, пригвоздив ледяными шипами. Тот заорал, забился, но лёд держал крепко, и Лукас еще каким-то заклинанием припечатал вдогонку.

— Кьяра!..

Теплая ладонь Лукаса коснулась моего лица, он склонился надо мной так, чтобы я могла без усилий разглядеть его лицо — встревоженное, всё еще перекошенное от ярости, глаза горели желтым пламенем, но потихоньку гасли и с тревогой смотрели на меня.

— Я здесь, — прошептал он. — Я здесь, слышишь? Я рядом.

Хотела ответить, но губы не слушались. Только слёзы потекли сильнее — от облегчения, от ужаса, от всего сразу.

Лукас быстро, но бережно накрыл меня своим алым плащом, запахивая полы, пряча от чужих глаз, от холода, от всего мира.

А потом подхватил на руки, прижимая к груди. Я чувствовала, как бьётся его сердце — часто-часто, совсем не так спокойно, как выглядело его лицо.

— Тише, тише, — шептал он, направляясь к выходу, перешагивая через обломки двери, через разбросанные осколки льда. — Я с тобой. Всё хорошо. Ты в безопасности.

Сзади донёсся слабый стон Хродварра, но Лукас даже не обернулся, его забота была только обо мне. Хродварром уже занимался ректор и другие преподаватели, судя по голосам вокруг.

Я хотела сказать ему что-то важное — «спасибо!», или «как ты вовремя!», или просто позвать по имени, но сознание ускользало, таяло, как утренний туман под лучами солнца. Последним, что я почувствовала, были губы Лукаса, коснувшиеся моего лба, и его шёпот, похожий на клятву:

— Я никому не дам тебя в обиду. Никогда.

И тьма сомкнулась надо мной, но теперь это была не страшная, а уютная такая, безопасная тьма, в которой я твердо знала, что я не одна.

Глава 30. Держись!

Сознание возвращалось медленно, неохотно, словно я выныривала из глубокого вязкого омута. Первым ощущением была дикая сухость во рту: язык будто приклеился к нёбу, гортань саднило так, словно я наглоталась раскалённого песка, а каждый вдох отдавался болезненным спазмом в пересохшем горле.

— Пить... — прохрипела не своим голосом, ещё не открывая глаз.

— Кьяра! Ты очнулась!

Голос Теи ворвался в мутное сознание резким болезненным звуком. Я почувствовала, как чьи-то руки осторожно приподнимают мне голову, и к моим губам прижимают кружку.

Я пила жадно, захлёбываясь, проливая воду себе на подбородок, на шею, на одежду, но прям остановиться не могла. Вкус воды казался таким прекрасным, каждый глоток возвращал меня к жизни, вымывал ту сладкую дрянь, что всё ещё, кажется, сидела где-то глубоко в лёгких.

— Тише, тише, не торопись, а то захлебнёшься, — ворчала Тея, но кружку не убирала.

Но в её ворчании слышалась искренняя забота.

Я вылакала всю воду и только тогда смогла разлепить веки. Свет резанул по глазам (хотя он не был ярким, но меня сейчас даже тусклый раздражал), пришлось зажмуриться и проморгаться. Надо мной склонились Тея и Мира, у обеих глаза красные, опухшие, носы припухшие, будто девчонки плакали.

— Ещё, — просипела я, протягивая руку за кружкой. — Ещё воды... Пожалуйста...

Тея метнулась к тумбочке, где стоял целый кувшин, налила мне еще, я выпила вторую кружку залпом, потом третью, жадно, не останавливаясь, чувствуя, как живительная влага растекается по телу, прогоняя остатки дурмана. И только когда в животе приятно забулькало и появилось лёгкое чувство распирания, я смогла откинуться на подушки и осмотреться, чтобы понять, где я вообще.

Ну да, конечно... Лечебница. Знакомые белые стены, запах трав и целебных зелий, тусклый свет магических факелов, тихие шаги лекарей, знакомая койка. Я здесь уже почти как дома, честное слово.

— Сколько я была без сознания?

— Три дня, — всхлипнула Мира и снова шмыгнула носом, вытирая слёзы кулаком. — Кьяра, мы так испугались! Тебя принёс мастер Скаар, ты была белая, как снег, и почти не дышала, как нам показалось...

Она недоговорила, закрыв лицо ладонями, и плечи её задрожали. Ее тут же обняла Тея, в глазах девушки тоже блестели слёзы.

— Главное, что ты жива, — сказала Тея твёрдо. — Лекари сказали, что ты надышалась какой-то дрянью, сильный парализатор с дурманящим эффектом.

Я отставила пустую кружку на тумбочку и снова откинулась на подушку, прикрыв глаза. Тело чувствовалось чужим, ватным, непослушным, каждое движение давалось с таким трудом, будто я тащила на себе мешок с камнями. Руки дрожали, ноги казались налитыми свинцом, а мышцы противно ныли — такое ощущение бывает после сильной температуры, когда болезнь отступает, но оставляет после себя полную опустошённость.

Я покосилась на свои