Меня зовут Кожа́ - Бердибек Ыдырысович Сокпакбаев

появилось выражение неодобрения и какая-то растерянность. Что касается мамы, то, по-видимому, мой шумный приход пришелся ей тоже не по душе.

Каратай улыбнулся. Лицо его казалось приветливым и добродушным. Но я-то знал, что за всем этим таится коварство и фальшь.

— Э, Кожатай, а где же твое приветствие? — спросил он.

Мама не раз повторяла мне, что неприветливость — худший признак невоспитанности. Я был обязан выполнить свой долг.

— Здравствуйте, — сказал я хмуро.

— Что с тобой? — ласково поинтересовалась мама. — Обидел тебя кто-нибудь?

— Ничего. Так просто, — буркнул я и присел у этажерки в дальнем углу комнаты.

Входя в горницу, я не знал еще, зачем мне это нужно. Так просто, вошел в порыве гнева. Теперь мне нужно было сделать вид, что я пришел по делу, и не торчать как столб.

Повернувшись спиной к маме и Каратаю, я стал копошиться в куче старых журналов и газет. Сам аллах не знал, вероятно, что я там искал. Я чутко прислушивался к тому, о чем говорили мама и Каратай.

— Да… весна была дождливой, — говорил Каратай, как-то по-особому, противно растягивая слова. — У нас в «Коминтерне» хлеба сейчас по пояс. Если устоят против осенних градов и ливней, неплохой доход придется на трудодни…

«Трудодни тебя интересуют, — усмехнулся я про себя. — Как же, рассказывай. А то я не чувствую, что разговор шел совсем о другом!»

Я продолжал рыться в бумажной куче, стараясь не упустить ни слова.

— Да, доход будет неплохой, — подтвердила мама.

А я в ее голосе слышал совсем другое: «Эх, Каратай, не обманешь ты моего сына. Он все знает, все понимает».

Несколько минут прошло в молчании. Потом Каратай, так и не дождавшись моего ухода, начал что-то шептать. Я разобрал только одно слово: «обижусь». Он еще обижается! Да пусть он уйдет из этого дома, сгинет с глаз долой!

Моя не произнесенная пламенная речь против Каратая была прервана мамой.

— Что ты там ищешь, сынок? — спросила она.

Меня словно плеткой по спине вытянули. Этого еще не хватало… «сынок».

Всегда мама меня называла по имени…

Эх, мама! Как посмотрела она на меня! Казалось; глаза ее говорили: «И не стыдно тебе хитрить со мной?» Я опрометью выбежал из комнаты, схватив первый попавшийся журнал.

В этот день Каратай недолго засиделся у нас. Он вышел из комнаты почти следом за мной. Обычно, покидая наш дом, Каратай тепло прощался с бабушкой и, будто не зная о моем отношении к нему, шутил со мной и ласково хлопал по плечу. Частенько он предлагал мне прокатиться на мотоцикле. Это он делал, конечно, стараясь «подкупить» меня.

В этот раз Каратай был явно не в духе. Его темное лицо почернело еще сильнее. Он хмуро взглянул на меня, пробурчал: «Матушка, до свидания», и вышел. Через минуту у крыльца послышалось чиханье мотоцикла.

Неужели мама хочет выйти замуж за Каратая? Не может этого быть! Разве мы втроем, я, она и бабушка, не живем так мирно и дружно? Зачем нам нужен Каратай с его грязным и чумазым старым мотоциклом?

Я бы сам сказал об этом маме. Но мне неловко… Разве мама сама не знает, как ей быть! Маму уважают за хороший характер и светлую голову все в ауле — и старые и малые. Разве иначе ее выбрали бы два раза подряд в депутаты сельского Совета?

Размышляя таким образом, я шагал к речке. Солнце уже клонилось к закату, но жара не спадала. Казалось, что огненные лучи собирались проткнуть мой лоб. Передо мной стелилась далекая низина с пашнями и дрожало марево над полями, точно волны тепла, поднимающиеся над железной печкой.

А справа упрямо ползли вверх горы Алатау. Они похожи издали на зубцы огромной пилы, покрытые сверкающим, алмазным снегом.

Наша речка Мукан почти пересохла. А ведь недавно она была вовсе не такой бледно-серой, а темной, почти синеватой, беспокоилась и бурлила.

Здесь раньше купались девочки. И Жанар была среди них. Ах, как жаль, что вы незнакомы с этой девочкой! Мы с ней учимся в одном классе. Погодите, я постараюсь рассказать вам о ней получше. Она… Ну, во-первых, она самая умная девочка в классе. Во-вторых, она самая красивая. Она всегда красивая, но когда наденет свой красный берет, то становится еще красивее. У Жанар чудесный голос. А как она танцует! Если бы вы только один раз посмотрели, как Жанар, надев на голову берет с перьями филина, исполняет «Камажай»! Как подумаю о Жанар, так на душе становится радостно.

Никто не знает, о чем я думаю, о чем мечтаю. А вот Жанар я рассказал бы все. Пусть Майканова — наша классная руководительница — ругает меня и говорит, что из меня не получится ничего путного. Жанар я открыл бы свой секрет. Я стану писателем. Книги мои будут печататься в тысячах, в миллионах экземпляров. Тогда все узнают, кто я талантлив. Признаюсь, что я сильно мучаюсь оттого, что не решаюсь рассказать обо всем этом Жанар.

Но ждать придется очень долго. А мне уже сейчас хочется сделать что- нибудь такое, чтобы все вокруг заговорили: «Ай да Кожа! Вот это Кожа! Ну и Кожа!» Вот тогда бы Жанар стала относиться ко мне по-другому.

Да что сделаешь, сидя безвыездно в тихом ауле? Ничего…

Берег речки пуст и тих. Но здесь уже кто-то побывал. На песке следы босых ног. Я осторожно ставлю свою ступню рядом. След чуть поменьше. Наверно, это была Жанар. И мне кажется, что песок как-то по-особенному мягко обволакивает теплом кожу моей ступни. Я уверен, что здесь была Жанар.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

В которой рассказывается о том, как Жантас получил путевку в пионерский лагерь, а мне такой путевки не дали, о том, как я рассердился…

Я пришел в школу, чтобы погонять футбольный мяч. Неведомо откуда прямо передо мной оказался хитрец Жантас. В руке он держал листок исписанной бумаги. Несколько раз щелкнув по нему пальцами, Жантас спросил:

— Кара Кожа, ты знаешь, что это такое?

— Ну?

— Путевка. Мы едем в лагерь. Ну, а тебя оставляют в ауле. Говорят: как же наши собаки? Гонять некому будет.

Сначала я собирался немного помять бока Жантасу, чтобы поучить его вежливости, но сообразил, что сперва следует разузнать о том, что это за путевка.

— А кто тебе дал путевку?

— Конечно, Майканова-апай. Она раздает эти путевки по списку. Только тебя в этом списке нет.

Я так обиделся, что даже не подумал, что Жантас может соврать, и