Александр I - Андрей Юрьевич Андреев

в сумятице боя потерял из виду Александра I и своих друзей, Новосильцева и Строганова. И хотя, по его словам, Чарторыйский несколько раз в течение дня случайно вновь встречал императора, но затем уезжал от него с каким-нибудь поручением и в итоге «остался совершенно один». Одна из ярких картин, сохранившихся в его памяти, – бредущий пешком генерал Буксгёвден, потерявший шляпу, в разодранной одежде, который, завидев Чарторыйского, закричал: «Меня покинули, меня принесли в жертву»[270]. Среди русских офицеров преобладало настроение во всем обвинять австрийцев, на которых слишком полагались и которые «гораздо более нам неприятели, нежели французы» – впрочем, разговорами об измене лишь заглушалось нежелание признавать собственную вину за катастрофу.

Отчасти это было свойственно и переживаниям Александра I. На поле боя он, по собственным словам, «думал о Парроте»: вспоминал предупреждения профессора против начала этой войны и о том, что союзники будут всегда сражаться не за идеалы Александра, создавшего коалицию ради защиты справедливого мира, а за собственные интересы. Александр перекладывал вину за поражение на австрийцев со словами, что его «подло предали»[271]. Словно в подтверждение этой мысли австрийский император Франц I уже на следующий день после Аустерлица заключил перемирие с Наполеоном, пообещав встретиться с ним лично и в скором времени подписать мирный договор. Все это подчеркивало одиночество Александра I – в данном случае политическое.

Но часы и дни после битвы при Аустерлице явились для Александра тяжелейшим переживанием и в более широком смысле. Он испытал, по-видимому, самое сильное потрясение в своей жизни после того, которое выпало на его долю в ночь убийства отца в Михайловском замке. Об этом позволяют судить отдельные, разрозненные отрывки из мемуаров, которые не складываются в единую картину, противоречат друг другу и тем не менее обладают многими общими чертами. Все они описывают императора не просто потерянным и лишившимся своей свиты, но убегающим от людей. По словам и Чарторыйского, и лейб-хирурга Джеймса (Якова Васильевича) Виллие, первую ночь после сражения Александр провел практически один – рядом с ним не было никого, кроме самого мемуариста. К. Ф. Толь, в то время майор Свиты Его Величества, рассказывал, что вечером 2 декабря увидел императора едущим на лошади посреди поля, в стороне от дороги, в сопровождении лишь лекаря Виллие и конного берейтора, выполнявшего роль денщика. Александр I выказывал явные признаки нездоровья, что заставило его через некоторое время слезть с коня, упасть на землю под деревом и разрыдаться. Он плакал так долго, что Толь, опасавшийся приблизиться и смутить его, все-таки подошел к царю и начал утешать: тогда Александр вытер слезы, обнял его и поехал дальше. По воспоминаниям Чарторыйского, они вдвоем брели пешком по дороге, ведущей в моравский город Голич, но Александр также был нездоров и едва держался на ногах. Виллие же в подробностях описывает болезненное состояние Александра I в ночь после битвы: его удалось уложить на ночлег в крестьянской избе, на соломе (поскольку лучшее жилье рядом было занято под квартиру австрийского императора), и Александр впал в беспокойство, жалуясь на озноб и расстройство желудка. Тогда Виллие с большим трудом удалось добыть немного красного вина для изготовления горячего успокоительного (куда врач добавил несколько капель опия), причем на австрийской императорской кухне вина ему не дали, сославшись на то, что для этого нужно личное разрешение Франца I, а тот уже спит. Последняя история явно не выдумана, поскольку об этом же рассказывает в письме матери от 11/23 декабря 1805 года императрица Елизавета Алексеевна, подтверждая то, что Александр «свалился с седла» лишь в 3 часа ночи, будучи непрерывно верхом с 7 утра, ночевал в крестьянской избе (среди его спутников упомянут Чарторыйский), а врач, видя его последующий приступ, даже опасался за его жизнь, но австрийский гофмаршал отказался выдать красного вина, и тогда Виллие пришлось подкупить лакея, который вынес ему полбутылки самого дешевого и простого. «Вот как у австрийцев обращаются с союзным монархом, который пожертвовал своей армией ради благополучия своих союзников», – восклицала императрица[272].

По счастью, французы не особо старались в организации преследования расстроенных войск. На свидании Франца I и Наполеона, состоявшемся 6 декабря, было оговорено, что русская армия сможет беспрепятственно покинуть австрийские владения. Но Александр I отказался участвовать в этой встрече и не примкнул к переговорам, которые вели его союзники. Так, посланник Пруссии, которая связала себя с Александром I столь священными «узами дружбы», не замедлил поздравить Наполеона с победой, а вместо вступления в войну на стороне России Пруссия уже 15 декабря заключила с Наполеоном союзный договор и получила от него в качестве столь долгожданного подарка Ганновер (в обмен на отказ от княжеств Ансбах и Нёвшатель).

Австрия же 26 декабря подписала с Францией Пресбургский мир, утвердивший общее господство Наполеона в немецких землях. Одним из прямых следствий этого договора явился последовавший через полгода роспуск Священной Римской империи германской нации во главе с австрийским императором и образование под протекторатом Наполеона из большинства бывших земель империи нового Рейнского союза. Австрийская монархия также лишалась значительной части своих собственных территорий – владений в Италии и на юго-западе Германии. Французы, занимая австрийские владения вдоль побережья Адриатики, вышли к Балканам, то есть к границам Османской империи. Это создавало новый узел внешнеполитических противоречий: желая опередить продвижение французов в Далмации, русский флот под предводительством вице-адмирала Дмитрия Николаевича Сенявина в начале марта 1806 года закрепился в Которской бухте, население которой (черногорцы) присягнуло на верность русскому царю. Осенью 1806 года Россия выдвинула в сторону Балкан 40-тысячный корпус, задачей которого было занятие Молдавии и Валахии и создание в дальнейшем возможности переправить войска через Дунай, «противодействуя честолюбивым замыслам Бонапарта». Негативная реакция Османской империи на эти действия, хоть и последовавшая с заметным опозданием, привела к началу новой Русско-турецкой войны, затянувшейся до 1812 года.

Так, перспективами новых войн закончилось первое пересечение путей Александра I и Наполеона Бонапарта. Они находились совсем близко друг от друга, хотя и не встретились лицом к лицу; вместо этого произошла драка, результат которой Александр слишком хорошо ощутил на самом себе и не забудет еще очень долго. Именно поэтому он категорически отвергал любые мысли о мире с Наполеоном, хотя и нуждался в передышке.

Александр I вернулся в Петербург 9/21 декабря 1805 года. Как никогда раньше, ему были необходимы теплые человеческие отношения. Увы, но он больше не мог рассчитывать на них в собственном законном браке. У императрицы Елизаветы Алексеевны в этот момент в самом разгаре был роман с красавцем-кавалергардом Алексеем Яковлевичем Охотниковым[273]. Сам же Александр уже несколько лет как состоял в любовной связи с Марией Антоновной Нарышкиной (урожденной княжной Святополк-Четвертинской), которая всего лишь за два месяца до возвращения императора из армии родила