Александр I - Андрей Юрьевич Андреев

пользовавшегося суверенитетом) принял решение о вхождении в состав Франции. Это решение однозначно было истолковано как продолжение Наполеоном политики незаконных аннексий в Италии. 9/21 июня 1805 года Чарторыйский передал Новосильцеву мнение Александра I о сложившейся ситуации. Царь полагал, что российская сторона согласилась на диалог в Париже, только надеясь на искреннее стремление Наполеона установить мир в Европе; теперь же выясняется, что одновременно с приглашением на мирные переговоры Наполеон занимается присоединением Генуи к Франции в нарушение прежних международных договоренностей, то есть сам, «крича о своей сдержанности и миролюбии, считает себя вправе продолжать завоевания». В таких условиях «нельзя ожидать никакого плода» от продолжения путешествия Новосильцева, и Александр I предписывал ему окончательно убедиться, что Наполеон санкционировал присоединение Генуи, а затем вернуться в Петербург, сделав соответствующее объяснение через прусское правительство.

Новосильцев пробыл в Берлине две недели, за которые не только подтвердилась вовлеченность Наполеона в аннексию Генуи, но и произошла новая аннексия в Италии. Крошечная республика Лукка, оккупированная с 1799 года французскими войсками, 23 июня 1805 года была присоединена к княжеству Пьомбино, прежнему вассалу Неаполя, а затем Франции, которое в марте того же года Наполеон подарил своей сестре Элизе Бонапарт. Еще одним суверенным образованием в Италии стало меньше, еще больше возросла территория «семейной собственности» Бонапартов.

28 июня / 10 июля 1805 года Новосильцев оставил прусскому Министерству иностранных дел ноту для передачи французскому правительству (которое в результате узнало о ней из публикаций в газетах), а сам вернул полученные им ранее паспорта для въезда во Францию, объявив об отказе от переговоров. В ноте протеста Новосильцев позволил себе резкие выпады в адрес Бонапарта (не признавая за ним никаких титулов) и утверждал, что новое попрание им международного права лишает всякой надежды на заключение с ним договоренностей о восстановлении мира в Европе на справедливой основе[258]. Это означало, что Россия с неизбежностью вступает в войну на стороне Англии. Нота тут же стала предметом обсуждения в европейском общественном мнении; в частности, Лагарп всегда приписывал именно Новосильцеву роковую роль в развязывании последующей войны, хотя его берлинское заявление полностью диктовалось указаниями, полученными от Александра I (о чем швейцарец не знал). Но Лагарп теперь ясно видел, какое направление внешней политики выбрал его ученик, и это принесло учителю немало горьких минут, ибо ему «не составило труда предвидеть губительные последствия сего поступка для России»[259].

Впрочем, тон дипломатического документа, выбранный Новосильцевым, позволил и французской стороне столь же безапелляционно ответить «обвинениями на обвинения». Талейран выпустил 8 августа циркуляр, в котором утверждал, что Россия давно уже вынашивала собственные агрессивные планы в Азии по захвату владений Турции и Персии, а в отношении Европы «в сущности Россия не принимала действительного и искреннего участия в делах материка: она равнодушна к счастью Европы и ее вмешательство в бурные обстоятельства всегда служило лишь к поддержанию ненавистных чувств и к воспламенению страстей; распри между другими державами всегда были для нее простым расчетом тщеславия».

Эти дипломатические нападки стали прологом к началу боевых действий. Наполеон прибыл в Булонь в первые дни августа и дожидался шедшей из Вест-Индии эскадры адмирала Вильнёва, чтобы отдать приказ о начале десанта. Но еще 22 июля корабли Вильнёва были встречены английским флотом у северной оконечности Испании, мыса Финистерре, и вынужденно отступили в Кадис. Тем не менее план высадки в Англию не был отменен, Наполеон продолжал ждать свой флот и проявлял нетерпение. Отказ России от мирных переговоров в этих условиях был для него плохим знаком – он показывал, что та готова двинуть против него войска. Кроме того, 28 июля/9 августа воздействие Александра I на Франца I, императора Австрии, достигло успеха и его посол в Петербурге подписался под присоединением Австрии к военному союзу Англии и России. После некоторых колебаний Наполеон понял, что будет вынужден первым нанести удар на континенте, застав союзников врасплох. Для нападения была выбрана Австрия. «Если я через 15 дней не буду в Лондоне, тогда к середине ноября я должен быть в Вене», – по преданию заявил французский император[260]. Тем самым нота Новосильцева и стоявшая за ней позиция Александра I фактически спасла Англию от десанта Наполеона – спасла ценой последующих сокрушительных поражений в начавшейся войне (как это и предсказывал Лагарп).

В своем бюллетене от 29 августа 1805 года Наполеон объявил о рождении Великой армии (фр. La Grande Armée) и начале ее похода в Германию. Выведенные им с побережья Ла-Манша войска в рекордно короткий срок, всего лишь за 35 дней, достигли верхнего течения Дуная и под Ульмом разгромили не ожидавшую столь скорого появления противника австрийскую армию фельдмаршал-лейтенанта барона Карла Мака фон Лейбериха. 13 ноября, в полном соответствии со своим расчетом, Наполеон занял Вену, и притом без единого выстрела. Император Франц I отправился в Моравию, куда из восточной части Баварии отступила русская армия генерала Михаила Илларионовича Голенищева-Кутузова (которой так и не суждено было соединиться с армией Мака) и где уже располагались вторая русская армия генерала от инфантерии графа Фридриха Вильгельма (Федора Федоровича) фон Буксгёвдена и остатки австрийских войск.

Александр I 9/21 сентября 1805 года после молебна в Казанском соборе выехал из Петербурга, чтобы отправиться к армии. В его свите находились трое «молодых друзей» – Чарторыйский, Строганов и Новосильцев, а также его новое доверенное лицо по вопросам внешней политики и военных действий, 28-летний генерал-адъютант князь Петр Петрович Долгоруков. Отъезд императора из Петербурга сопровождался дурными предзнаменованиями, о которых потом охотно вспоминали современники; в частности много говорилось о якобы сделанных Александру предсказаниях некоего известного в столице старца: «Не пришла еще пора твоя, побьет тебя и твое войско; придется бежать, куда ни попало; погоди, да укрепляйся, час твой придет».

Вряд ли можно говорить о какой бы то ни было достоверности этих рассказов – Александр I не выказывал в это время (в отличие от более поздних лет) никакого желания посещать старцев или тем более внимать их изречениям. Напротив, он отправлялся на театр военных действий с удовольствием, думая о том, что за столетие, истекшее со времен походов Петра I, он станет первым русским монархом, который прославится на войне.

Впрочем, были и тонкие дипломатические причины, вплетенные в его европейскую поездку. Всю первую половину октября (н. ст.) Александр I провел в имении Пулавы (близ Люблина, принадлежавшего тогда Австрии) – родовом гнезде Чарторыйских. Царь хотел продемонстрировать не только своему министру иностранных дел, но и многим представителям шляхты, которые его там навещали, верность принятому еще в юности решению всеми силами способствовать восстановлению Польши. Анекдоты о простоте, доступности и находчивости российского императора здесь начинали сочиняться прямо на ходу: так, согласно одному из них, Александр прибыл в Пулавы ночью пешком, после того как