Александр I - Андрей Юрьевич Андреев

ему дочь Софию – единственную из детей Александра, которая выживет в младенчестве. Именно к Нарышкиной и к своему новорожденному ребенку Александр I сразу направился, как только прибыл в столицу, – этот факт не замедлили со злорадством подчеркнуть французские газеты, говоря, что «эта связь теперь открыто афиширована».

Дружеское утешение Александр в эти дни в полной мере получил от профессора Паррота – тот устремился в Петербург, как только узнал о возвращении императора, и, по собственным словам, «приехал единственно ради того, чтобы Вас увидеть, к сердцу прижать, разделить с Вами чувства Ваши, сказать Вам, что люблю Вас с чувством неизъяснимым». Александр отвечал ему: «Я также с нетерпением нашей встречи жду и очень ей рад, хотел Вас в Петербург пригласить в такое время, когда буду меньше делами занят, но коль скоро Вы меня опередили, добро пожаловать. Первые же свободные мгновения Вам посвящу»[274]. Встреча действительно была назначена почти сразу после приезда Паррота (что в их отношениях бывало не всегда), причем профессор сперва опоздал к императору, и тот прождал его больше полутора часов! Когда же они наконец увиделись, то Паррот нашел Александра «именно таковым, каким видеть желал», а тот признался, что вспоминал о друге в час поражения. Все их разногласия, возникшие на прошлой встрече перед началом войны, были оставлены за скобками, несчастный для Паррота проект по открытию народных школ в Прибалтике не упоминался, а профессор проводил время с императором в обсуждении внешнеполитических последствий Аустерлица и мыслях, как с помощью русской прессы смягчить негативный информационный фон европейских газет, следовавших за французской пропагандой. Перед своим отъездом в конце января Паррот приготовил для Александра большую записку по внешней политике, где доказывал преимущества мира с Францией и их совместного с Россией раздела европейских владений Турции, с которыми теперь граничили обе страны: все это гораздо выгоднее для России, нежели вновь вести войну с Францией и ее союзницей Пруссией. Александр I благосклонно принял записку Паррота – но это лишний раз доказывает, что в отношениях с ним он нуждался только в человеческом общении, а не в политических советах, поскольку в беседах с профессором он никак не обозначал свое твердое желание дальше воевать с Наполеоном.

Зато это намерение явно выразилось в других его поступках начала 1806 года и в отношениях с другими друзьями. Так, Александр I отказался вновь встретиться с Лагарпом, который готов был выехать к нему из Парижа. Едва узнав об исходе битвы при Аустерлице, швейцарец написал Александру короткую записку, которую передал в Петербург через великую княгиню Марию Павловну: «Государь! Пока были Вы благополучны и всемогущи, считал я себя обязанным жить вдали от Вас и отсюда Вам желать счастья. Нынче Вы в беде, и Ваш верный старый друг хочет с Вами невзгоды разделить»[275]. Но появление в Петербурге фигуры, которую многие до сих пор считали «эмиссаром Бонапарта» (несмотря на то, что Лагарп сам едва избежал преследования французской полиции в 1803–1804 годах), безусловно, имело бы нежелательный для Александра внешнеполитический эффект. К тому же приезд швейцарского учителя, который столь остро критиковал созданную Александром коалицию и ее действия как противоречившие собственным интересам России, конечно, был обременителен.

Но особенно показательно, до какой степени разладились отношения Александра I с его так называемыми «молодыми друзьями», бывшими членами Негласного комитета. О «выпадении» из их группы еще в 1805 году Кочубея уже говорилось; теперь же и Чарторыйский, и Новосильцев, сопровождавшие царя в походе, после возвращения стали проситься в отставку. Строганов, отправленный с дипломатическим поручением в Лондон, получал от них зимой и в начале весны 1806 года письма, исполненные явной горечи. Сперва Новосильцев описывал, как сильно поменялись настроения столичного общества в январе 1806 года. Сперва императора встретили с энтузиазмом, приветствовали «армию героев», которые не смогли победить только лишь из-за подлой измены австрийцев, выдавших планы сражения врагу, а потом заключивших с ним перемирие. Но по мере возвращения в столицу других участников похода становилось ясным истинное положение дел и причины поражения, так что вскоре «император упал в общественном мнении до такой степени, что это действительно тревожит; больше не говорят об измене, но ему одному приписывают все несчастья». Частым упреком, звучавшим в адрес Государя, было то, что он спешно покинул армию, фактически бежал из нее после поражения. Но и на «молодых друзей» сыпались теперь упреки: общество ополчилось на них, видя в выбранном ими внешнеполитическом курсе и их влиянии на Александра главную причину того, что неудачная война вообще была начата. В этой ситуации император захотел разделить ответственность с Государственным советом: вопрос о новых политических шагах страны был вынесен на его обсуждение. По словам Новосильцева, к этому заседанию Чарторыйский подготовил обоснование новых внешнеполитических шагов, нацеленных на мир с Францией, но император убрал из текста все, с чем не был согласен. «Князь Адам стеснен императором во всем, что он предлагает делать, император же хочет только полумер», – писал Новосильцев, а Государственный совет после долгих дискуссий так и не пришел к какому-либо единому мнению, что лишь усилило беспокойство в обществе. Резюмируя, Новосильцев добавлял, что им уже начали сочувствовать, зная, как император обращается со всеми, кто не разделяет его мнения, и хочет слушать лишь нескольких беспечных «вертопрахов»[276].

В таких условиях и Чарторыйский, и Новосильцев известили Александра I о своем желании уйти со службы. Александр вызвал последнего на откровенный разговор, и Новосильцев высказал ему все, что у него лежало на сердце. Император в ответ был вынужден защищаться, уверяя Новосильцева, что питает к нему прежнее расположение и доверие, но разговор закончился тем, что Новосильцев попросил императора в будущем давать ему указания в письменном виде. Примерно в то же время не выдержал и князь Чарторыйский. В личном откровенном письме к Александру I он обрушился на него с упреками относительно его поведения в армии: того, как Александр наступал впереди колонн, «смущая и сбивая с толку генералов», вместо того, чтобы заниматься присущими только его сану заботами об улучшении «общего хода дел» и управлении государством – важными и трудными вопросами, которые он совсем запустил. И даже спешный отъезд Александра I, по мысли Чарторыйского, «явившийся неизбежным следствием Вашего не вызванного обстоятельствами приезда, только увеличил беспорядок и дух уныния, царивший в армии».

Но это письмо ничего не изменило. Александр I отказывался отпустить Чарторыйского в отставку (которая казалась уже неизбежной), но тем не менее в ответ на его очередную записку написал: «Мы исходим из диаметрально противоположных оснований». Строганову Чарторыйский объяснял: «Император хочет нас сохранить, лишь чтобы избежать трудностей при перемене мест, в остальном