Во мгле веков - Александр Михайлович Минченков

помощью к предприятию, чтобы доставить груз для своих работников, а тут подсуетились и мы со своим интересом.

Вернулись к лодке уже в сумерках. Зиновьеву приходилось ремонтировать двигатель при свете фонаря. Однако всё было безуспешно – двигатель молчал и это уже был не двигатель, а просто кусок железа, вводивший нас в уныние.

– Ладно, ночь придётся провести на берегу, а завтра поутру всё основательно перетрясу заново, – расстроенно высказался Пётр.

Мы без труда насобирали дров, дабы дефицита в них не было – водой нанесло когда-то множество больших и маленьких коряг, тонких и крупных сухих деревьев.

Костёр немного растопил наши души своим теплом и светом, приподнял упавшее настроение. Вскипятили чаю, ужинали тем, что оставили на случай, если придётся задержаться.

– Мужики за нас наверняка начнут беспокоиться, раз не прибудем до них, – высказался я, пошевеливая тонкой хворостиной головёшки костра. Огонь при этом весело играл, бросал искры и дым.

– Думаю, что так. Сидят, поди, в зимовье и при свечке ужинают, – предположил Пётр. – Только бы ночью дождь не пошёл, а не то без крыши тоскливо нам будет, больно мокнуть неохота.

Я посмотрел на небо, но ничего не предвещало осадков – облачность высокая и без явных признаков испортить нам ночлег под открытым небом.

– Облака вроде как не дождевые, дай бог, пронесёт.

– На ночь, чтоб теплее было, подложим корягу крупную и пару толстых брёвнышек, к тому же и зверя большой огонь отпугивать будет, – предложил Зиновьев.

С этим спорить я не стал – Пётр прав, ведь вокруг глухая тайга, заповедник, и зверя всякого здесь хватает.

От крупных дров костёр разгорелся до больших размеров, отчего его свет освещал значительную часть нашего вынужденного прибрежного пристанища.

Расстелив спальники на ветки, уложенные на земле и недалеко от костра, мы приготовились ко сну. Хоть и в спальнике и у огня, но всё же спать было зябко. Ночи осенние – не летние, и мы часто просыпались, ёжась от холода, поправляли дрова в костре, при этом поглядывали на часы, торопили время, скорее бы наступил рассвет.

И рассвет наступил.

Быстро подогрели вчерашний чай, наскоро позавтракали, и Зиновьев приступил к ремонту двигателя. Я же в этом деле был только зрителем, лишь подавал ему при надобности нужные ключи и детали. При этом переживал и желал, чтобы двигатель ожил и мы могли продвигаться вперёд.

– Вот балда! Причина-то совсем в другом, ну как же я вчера сразу это не узрел! – воскликнул Зиновьев, и я сразу понял – Пётр нашёл причину неисправности «Вихря».

– Что там? – осведомился я.

– Ты понимаешь, Михалыч, вчера я не обратил внимания на провод, который идёт к прерывателю, изоляция цела, а провод внутри оказывается на разрыве, а я ищу причину в деталях, сколь же мы времени потеряли!

– Что ты казнишь себя, ну откуда тебе было видеть, что провод этот порван внутри изоляции, да почти в потёмках, видать, тревожил раньше его многократно, вот он и надломился, а может, и сам по себе с дефектом был, держался на честном слове.

Провод был заменён и двигатель запустился, приятно известив нас своим характерным звуком. Радость заполнила наши души, даже дым от заведённого двигателя мне показался блаженным, от того что был долгожданным и очень уж как потребным. «Вихрь» работал ровно, без сбоев. Мы отчалили от берега и уже через час встретились со своими напарниками.

Вчетвером основательно подкрепились и на двух лодках пошли на новый бросок груза вверх до озера Орона. Картина ландшафта поменялась. Витим представлялся местами то ссуженный, то с большим разливом, то с песчаными, то с каменистыми берегами. Вдали проглядывались высокие скалистые горы, а их заснеженная белизна макушек сверкала под ярким солнечным светом. Вид обворожительный!

Под лучами солнца снег на горах вызывал восхищение. Контраст белых вершин с осенним лесом в долинах выглядел весьма чудно, хотелось смотреть долго на столь покоряющее великолепие.

– Красота-то какая! – упивался я, восторгаясь видами.

– Будем проходить Орон – ещё более залюбуешься. И горы выше и вид их куда экзотичнее, а на фоне озера – так и вообще загляденье, слов не найти, – пояснил Пётр.

Две лодки шли одна за другой. Монотонно и натужно работали двигатели, словно проявляли недовольство, что загрузили их на полную нагрузку и не дают им продуха. Что ж тут поделаешь, нужда нас двигала вперёд как можно быстрее пройти заказник, обосноваться на каком-нибудь ключе, устроить базу, освободившись от груза и налегке отдаться намеченному делу – плавать меж ключами и уловами, окунув себя в насущные заботы и рыбацкие страсти.

На левой стороне Витима показались глыбы крупных валунов-камней, уходившие грядой в воду, отчего эта сторона реки бурно вскипевшим потоком несла свои воды. Правая же сторона берега реки по её течению текла быстро, но без волн и бурунов.

– Видишь долину с высокими сопками? – Зиновьев показал рукой на левую сторону реки. – Когда дожди, да особо ливневые, вода мгновенно скатывается с крутых склонов гор в долину и мощным потоком срывается в Витим. Вот тогда уж здесь целая водная мясорубка образуется, высокие волны достают до правого берега, и тут уж смотри в оба – лодку бросает, как щепку. Это место называют Американка.

Я проводил взглядом скрывающуюся за поворотом реки Американку, мысленно представляя себе картину, о которой только что мне поведал Зиновьев.

«До чего же на этой реке много коварных мест. Витим только от средней части вниз по течению оказывается менее спокойный. Выше же с ним надо ухо держать остро, быть всегда начеку, досконально знать его опасные места, быть готовым к его внезапным шалостям…» – раздумывал я о подстерегающих на Витиме опасностях и в то же время с уважением созерцал эту величавую и угрюмую водную артерию.

На пути возник широкий разлив реки, Зиновьев назвал его Канаковка. Плывя по разливу близко от берега, я вдруг заметил небольшого тёмно-бурого окраса медвежонка. Он опирался передними лапами на лежавшую лесину и смотрел в нашу сторону.

– Владимирович, смотри, медвежонок! – воскликнул я и показал рукой в сторону местного обитателя.

Зиновьев сбавил обороты двигателя и тоже разглядывал медвежонка.

Но тут до нас из прибрежной чащи донёсся злобный звериный рык. Стало понятно – рядом медведица и ей не понравилось любопытство своего малыша, так близко показавшегося на глаза людям.

Медвежонок стремглав покинул берег и скрылся из виду, а мы прибавили обороты и пошли дальше, оставляя за собой волну.

– Видать, мамке не понравилось, – подметил Пётр.

– Видать, – согласился я. – На то она и мамка, учит уму-разуму своё чадо.

Мы подошли к очередной излучине реки, представлявшей собой