Я, Азимов. Мемуары - Айзек Азимов

нам домой, и меня это тронуло. Врачи больше не приходят на дом, и для меня это стало важным доказательством, что Пол считает себя не только моим врачом, но и моим другом. (На самом деле он бесконечно предан своей профессии, как и Питер Пастернак. Мне очень повезло, что обо мне заботятся два таких специалиста, хоть я и стараюсь им этого не показывать, потому что люблю на них прикрикнуть.)

Я провел три недели, не вставая с кровати и забросив работу. Конечно, не до конца. Я смог следить за почтой, отвечая только на те письма, на которые ответить нужно было обязательно. Еще писал колонку для The Los Angeles Times». Но работа над книгой по истории застопорилась. И я не сумел внести последние штрихи в «Следующее тысячелетие» или две книги «Как мы узнали?..». Вовсе не смог написать тридцать вторую и последнюю книгу в серии Гарета Стивенса об астрономии. 17, 18 и 19 декабря даже нет записей в моем дневнике.

Время от времени я заставлял себя подняться на ноги по особому поводу. 20 декабря лимузин отвез нас с Джанет в ресторан в центре на ужин с Лу Ароникой из Bantam Books и еще парой человек из Doubleday. Речь шла о планах Doubleday и Bantam выпустить полное переплетенное собрание моих художественных сочинений – романы и рассказы, фантастику и детективы – в едином оформлении.

Это чудесная идея, я был рад и польщен, но еще меня не отпускало слабое ощущение (о котором я не сказал вслух), что обычно подобное собрание выпускают посмертно. Возможно, они, как всякие хорошие бизнесмены, готовились к будущему?

Если и так, я их не винил, – я и сам готовился к будущему. Весь тот печальный декабрь я думал: «Я так близко, так близок, но все же не дотяну до семидесяти».

В тот месяц это стало чуть ли не навязчивой мыслью. Я думал, что умираю, и в припадке злости горько пожаловался Джанет на судьбу, что не дает дожить до волшебного возраста в семьдесят лет.

Что такого волшебного в семидесяти? Загвоздка в том, что про семьдесят лет сказано в Псалтыре, 89:10.

В таком авторитетном источнике, как Библия, это считалось нормальным сроком человеческой жизни. Вообще-то это не так. Средний срок у большей части населения не доходил до семидесяти лет, пока не наступила вторая половина двадцатого столетия. Мы можем столько прожить лишь с современными медициной и наукой. Но в Библии сказано «семьдесят» – и это стало волшебным числом.

Я сравнительно рано в жизни умудрился вбить себе в голову, что умереть после семидесяти – не позорно, но раньше – это уже «преждевременно» и показывает уровень интеллекта и характер человека.

Абсурд, конечно; совершенно иррационально.

И все же я дожил до шестидесяти после приступа, когда сам в это не верил. Затем дожил до шестидесяти пяти, хотя перед тройным шунтированием в это не верил. А теперь было рукой подать до семидесяти, и я думал: «Не дотяну». (Это напоминало 1945-й, когда я стремился к двадцати шести наперегонки с призывом в армию – и не успел.)

Джанет отчаянно пыталась меня утешить. Она сказала:

– Ты сам часто повторял, что 2 января – ненастоящая дата рождения, которую тебе дали при выезде из России, и вполне возможно, что ты родился на два-три месяца раньше. Значит, на самом деле тебе больше семидесяти.

Но на меня это не действовало.

– Мой официальный день рождения – 2 января, – отрезал я. – Если умру раньше, в некрологе The New York Times будет сказано: «Айзек Азимов, 69», а это неприемлемо. Я хочу по самой меньшей мере «Айзек Азимов, 70».

И все же я держался. В Рождество мы с Джанет и Робин пошли к Лесли Беннеттс, чтобы отметить праздник и полюбоваться ее десятимесячным малышом. А на следующий день я впервые за три недели посетил Doubleday.

Но передвигался я с трудом, ноги чудовищно отекали. У меня началось то, что в былые деньки называли «водянкой», – мои ноги напоминали стволы деревьев. Я не мог натянуть туфли и ходил в тапочках, но все равно испытывал неудобство.

Услышав об этом, Робин заволновалась и потребовала, чтобы я сходил к кардиологу. Поработав в больнице, она стала чаще задумываться о здоровье, и теперь меня без конца пилили уже и Джанет, и Робин.

Но я послушал дочь и 27 декабря встретился с Питером Пастернаком в его кабинете в Университетской больнице. Он послушал мое сердце и сказал:

– У тебя шумы.

– Знаю, – сказал я. – Скорее всего, это врожденное.

Я рассказал, что на медкомиссии для армии в 1945-м, сорок пять лет назад, врачи говорили, что у меня шумы, но этого не хватило, чтобы признать меня негодным к службе.

Пастернак покачал головой.

– Мы не можем так легко закрыть на это глаза, – сказал он. – Учитывая отечность, нужно разобраться, что это за шумы, потому что в них может быть причина всех проблем.

Так и началась череда анализов.

Наконец пришло 2 января 1990 года, и мне все-таки исполнилось семьдесят – официально. Мы с Джанет и Робин устроили праздничный ужин в нашем китайском ресторане уткой по-пекински. Точнее, праздновали скорее они. Я съел совсем чуточку, потому что утка соленая, поэтому тот день рождения не назовешь счастливым, хоть я и чувствовал огромное облегчение от того, что до него дожил. Не полегчало и при виде открыток со всего света, хором желавших «счастливого и здорового семидесятилетия».

У меня не было ни счастья, ни здоровья, поскольку, несмотря на ежедневную дозу мочегонных, отечность не проходила, а Питер требовал все новых анализов.

164. Больница

За несколько месяцев до того я договорился выступить перед гостями в Mohonk в первые выходные января. Ехать не хотелось, но обещание есть обещание. Мы спросили Питера, и он сказал, что можно рискнуть, поэтому мы уговорили Mohonk прислать за нами лимузин и отправились в путь.

Я выступил в «Мохонке» вечером 5 января 1990-го, и, к моему невероятному удовольствию, все прошло хорошо и мне понравилось. Это четко говорило: может, я и болен, но еще не умер. Уже седьмого мы были дома, и я сразу упал в постель без сил.

9 января я обошел свои издательства и заодно впервые за месяц провел собрание «Угощения по-голландски». Но я был так заметно изможден, так заметно болен, что ужасно напугал Джилл в Doubleday и Шейлу в журнале. Товарищи по «Угощению по-голландски» тоже явно переживали.

Но я отказывался проходить новые диагностические