Я, Азимов. Мемуары - Айзек Азимов

велит Горацио рассказать его историю. Ребенок просит рассказать ему сказку и больше всего радуется, когда узнает в персонаже себя.

Айзек говорит в этой автобиографии, будто ее велела написать я, но факт остается фактом: он сам этого хотел – хотел поделиться историей жизни с читателями так, как не поделился в первых двух автобиографиях, более подробных, более точных хронологически, но не таких рефлексивных.

В мае 1990 года Айзек закончил эту работу с надеждой, хотя и понимал, что жить ему осталось недолго. Надеялся он еще на несколько лет, но сердце и почки его подвели, и он скончался 6 апреля 1992 года.

Айзек хотел, чтобы автобиографию издали немедленно и он бы успел ее увидеть, но не получилось. Еще он говорил, что хотел организовать книгу именно так – по «сценам», записанным по мере возникновения в памяти.

После его смерти редактуру рукописи взяла на себя я. Издатель хотел ее значительно сократить, но, по-моему, книга должна быть такой, как хотел Айзек.

Рукопись заканчивается на мае 1990 года, и кажется, будто Айзек уверен, что читатель скоро ее увидит. Я добавила этот эпилог, чтобы вкратце рассказать читателям, что успело произойти после.

В его дневнике 1990 года сказано, что 30 мая он закончил печатать последнюю версию автобиографии. Он пишет: «Все готово к сдаче – через 125 дней после начала. Немногие напишут за такое время 235 тысяч слов, распыляясь при этом и на другие дела».

На следующий день мы поехали в Вашингтон на обед в советском посольстве. Какое-то время Айзек из-за поездки думал, что оправился от болезни и вернулся к жизни. Особенно он радовался встрече с Горбачевым, потому что конец холодной войны подарил миру надежду. Айзек всей душой верил, что человечество должно сплотиться ради общего блага.

Остальной 1990-й: на музыкальной неделе в Mohonk Айзек выступил с речью о Гилберте и Салливане. Вдобавок ко вступительной речи на своем последнем «семинаре Азимова» в институте Ренсселера он исполнил и объяснил все куплеты «Знамени, усыпанного звездами»». Были и другие встречи, конвенции и выступления, он даже раздавал автографы на уличной книжной ярмарке на Пятой авеню.

Несмотря на растущую слабость, писал он каждый день. В конце 1990-го он с удовольствием узнал, что это его самый финансово успешный год.

Айзек переживал из-за здоровья – как своего, так и дочери с братом. Впервые и с заметной горечью упомянул в дневнике о депрессии и ухудшении своего состояния. Внешне он старался этого не показывать, чтобы никого не расстраивать, шутил и источал очарование, как всегда.

2 января 1991 года он написал в дневнике: «Дожил. Сегодня мне 71… Меня поздравили с днем рождения в мультфильме «Гарфилд»… небось, теперь обо мне узнало больше людей, чем когда-либо!» Потом: «Приезжала Робин, ходили в «Шун-Ли», ели утку по-пекински и оленину. Было чудесно».

Еще в январе 1991-го он начал работу над сборником смешных историй «Азимов снова смеется» («Asimov Laughs Again»), и это приподняло ему настроение. 5 апреля, почти ровно за год до смерти, он закончил сборник на странице со словами о том, что мы с ним любили друг друга все тридцать два года.

Страница завершается так: «Боюсь, моя жизнь почти подошла к концу, я не думаю, что проживу еще долго. Но наша любовь остается, и я ни о чем не жалею.

В жизни у меня была Джанет, у меня были дочь Робин, мой сын Дэвид; у меня было множество хороших друзей; у меня было творчество, а также слава с богатством, которые оно мне принесло; и что бы со мной теперь ни случилось, я прожил хорошую жизнь и доволен ею.

Поэтому прошу не переживать обо мне и не жалеть. Я только надеюсь, что эта книга вас хоть немного посмешила».

Закончив работу и отправив «Азимов снова смеется» в HarperCollins, он еще больше замкнулся в себе. Почерк в дневнике становится все хуже, записи – реже и короче. Но он продолжал работать, сколько мог.

Когда стало сложно печатать, он диктовал мне – например, последнюю статью для F&SF Это было пронзительное «Прощайте – прощайте» («Farewell – Farewell») всем его «добрым читателям». В ней он сказал: «Моим стремлением всегда было умереть лицом в клавиатуре, с носом между клавишами, но вышло иначе».

Счастливые моменты еще не закончились – он с удовольствием исполнял обязанности президента клуба «Угощение по-голландски» и представлял перед речами таких гостей, как мэр Динкинс. Мы даже еще раз съездили в Mohonk. Одна из последних записей в дневнике – от 3 августа 1991 года: «Начал редакторскую колонку для Asimov’s. Она будет вдвое больше, на тему „Основания“».

Не буду вдаваться в подробности о последних месяцах Айзека с нескончаемыми больницами и ухудшением здоровья. И не буду рассказывать о нем на смертном одре – только скажу, что он не мучился: из-за тяжелой почечной недостаточности он впал в апатию, а потом настал покой.

Мы с Робин были рядом, держали его за руки и говорили, что любим его. Его последние слова: «Я тоже вас люблю».

Хочу пересказать то, что рассказывала Харлану Эллисону о последней неделе Айзека дома. Он уже с трудом разговаривал и почти все время спал, но однажды проснулся с ужасно перепуганным видом.

Он сказал мне:

– Я хочу… я хочу…

– Чего, Айзек? – спросила я.

– Я хочу… я хочу…

– Чего ты хочешь, дорогой?

И вдруг из него словно вырвалось:

– Я хочу… Айзек Азимов!

– Да, – сказала я. – Это ты.

И он произнес с удивлением и торжеством:

– Я – Айзек Азимов!

– И теперь Айзек Азимов может отдохнуть, – ответила я.

Он довольно улыбнулся, сказал «хорошо» и снова заснул.

Чувство юмора не оставило его даже под самый конец. Об этом я говорила в речи на похоронах. Робин, Стэн, жена Стэна Рут и я были в палате с Айзеком в день его смерти. Я сказала:

– Айзек, ты самый лучший.

Он улыбнулся и пожал плечами. А потом лукаво приподнял брови и кивнул, и мы все рассмеялись.

Айзек искренне гордился и восхищался своими достижениями. После его смерти я нашла листок, на котором он написал ручкой (видимо, сразу после того, как заболел):

За 40 лет я в среднем продавал текст каждые десять дней.

За вторые 20 лет я в среднем продавал текст каждые шесть дней.

За 40 лет я в среднем публиковал 1000 слов в день.

За вторые 20 лет я в среднем публиковал 1700 слов в день.

Писать то, что хотелось, – это была его радость, в это время он расслаблялся и забывал о тревогах.