Я, Азимов. Мемуары - Айзек Азимов

11 января 1990-го я по собственной воле пришел к Полу Эссерману. И чуть ли не в слезах произнес длинную прочувствованную речь, суть которой – не нужны мне больше тесты, не нужна госпитализация, ничего не нужно. Я просто хочу умереть с миром, хочу, чтобы меня не отфутболивали друг к другу врачи, проводя свои эксперименты и применяя все более героические усилия, чтобы поддерживать во мне жизнь.

Мне семьдесят, сказал я, умирать уже нестыдно. Я накопил немалое состояние, которое мне самому ни к чему и которое пойдет на содержание жены и детей после моей смерти, и мне не хотелось его растрачивать лишь ради привилегии влачить жалкое существование. Закончил я на том, что только Пол может мне в этом помочь.

Пол все внимательно и молча выслушал. Когда я закончил, он позвонил в Университетскую больницу и договорился о частной палате в отделении для пациентов со страховкой, и к ужину я уже лежал там.

Позже я спросил его, зачем он так поступил, если я только что мучительных полчаса умолял его этого не делать. А он ответил: «Ну, может, ты и готов умереть, но я еще не готов тебя отпускать».

Первой задачей в больнице (где со мной по очереди дежурили Джанет и Робин) стало избавиться от отечности, а для этого надо было вводить мочегонное внутривенно. Мне поставили так называемый гепариновый замок, чтобы вещество поступало в вену на руке по желанию.

Я смотрел на это пессимистично. Без толку, бормотал я. Я обречен на смерть, а они лишь продлевают мои мучения.

Но я ошибался. Внутривенное мочегонное сотворило чудо. В больнице я избавился от восьми литров жидкости, ноги пришли в норму. Я так долго смотрел на эти древесные стволы, что не мог поверить глазам теперь, когда они стали похожи на палки. Было страшно переносить на них вес.

Тогда же в левой ноге (из нее взяли вену для шунтирования, и поэтому она осталась уязвимей для инфекции) начался целлюлит – бактериальное воспаление кожи, которое более вероятно, если кожа уже растянута отеком. Приходилось все время держать левую ногу как можно выше и принимать антибиотики против инфекции. Она тоже прошла.

Главная проблема случилась 16 января, на шестой день в больнице. В Doubleday уже несколько месяцев планировали отметить мое семидесятилетие и сорок лет с издания моей первой книги «Камешек в небе». Торжество проводили в «Таверне на лугу» и, к моему ужасу, требовался официальный стиль одежды. Я настоял, чтобы это оставили на усмотрение гостей, но, понятное дело, мне-то все-таки пришлось бы лезть в смокинг.

И вот тот день настал, а я лежал в больнице. Но я просто не мог разочаровать сотни людей, поэтому подбил Пола мне помочь. Он согласился никому об этом не рассказывать и сходить со мной, чтобы присмотреть. Затем Джанет «позаимствовала» инвалидную коляску и в три часа дня выкатила меня из больницы, пока никто не видел. Из Doublebay за мной прислали лимузин, доставивший нас в квартиру. Я натянул смокинг, а затем лимузин отвез нас через квартал в «Таверну на лугу», где ждали все мои коллеги из разных издательств, приятели из «Угощения по-голландски» и «Пауков-затворников», все друзья и соседи, близкие и далекие.

Начался прием. Я всех радостно приветствовал, не вставая с коляски и положив левую ногу на стул перед собой. Я отказывался ото всех угощений (слишком соленые) и обходился одним апельсиновым соком. Нэнси Эванс, на то время президент Doubleday, душевно представила меня публике, и я приступил к речи.

Я рассказал о прошлых столкновениях со смертью, в подробностях описал свою фантазию насчет «Добровольцев Бейкер-стрит» во время шунтирования и приступ разочарования из-за того, что я выжил и не дождусь аплодисментов, которыми бы удостоили покойника.

Естественно, все бешено аплодировали и смеялись, а единственный негативный комментарий поступил от Робин, которая подошла ко мне в слезах и сердито пожаловалась из-за речи. Я ответил:

– Но, Робин, ведь было смешно. Все смеялись.

– А я – нет, – сказала она. – Может, тебе и смешно рассказывать о смерти, потому что ты ненормальный, но мне это несмешно.

Ну, остальные-то смеялись!

К девяти часам я уже вернулся в палату, чувствуя, что все прошло идеально и в больнице никто и ничего не узнает.

Но о приеме знали в The New York Times. Об этом написали на следующий же день, и в больнице видели газету, так что меня отчитали медсестры. Позвонил Лестер дель Рей (который сам не смог прийти по состоянию здоровья) и устроил нагоняй за то, что я рисковал жизнью. Ответить я мог только одно: «Лестер! Я и не думал, что ты из-за меня так переживаешь!» – но это не помогло его успокоить.

Но больше всего меня беспокоил вопрос колонки. Пора было ее писать, и я бы смог это сделать, только если выбрть тему, для которой не потребуются первоисточники, написать текст от руки, а потом позвонить в The Los Angeles Times и начитать на автоответчик.

Так я и сделал, но, позвонив, наткнулся на девушку, которая, как только я представился, заявила: «Ах вы негодник! Зачем вы сбежали из больницы?»

Я чуть ли не приуныл. Нельзя даже невинную шалость устроить без того, чтобы об этом не прознал весь мир.

Значит, я не смог бы это повторить. Через несколько дней праздновалось шестидесятилетие Analog, поскольку журнал, изначально носивший название Astounding Stories of Superscience, впервые вышел в начале 1930-го. Я уже согласился прийти и произнести большую речь, но теперь не мог. В день праздника я грустно сидел за обедом и клял судьбу.

Тем временем мне наконец поставили диагноз. Меня чуть ли не до смерти замучили катетерами, компьютерной томографией и ультразвуком, и выяснилось, что шумы в сердце, – связанные, видимо, со врожденной слабостью митрального клапана, – ухудшились в 1989-м. Клапан сдал, началась протечка. В результате кровь не могла успешно дойти от правого ушка предсердия к правому желудочку и происходила регургитация. Это сокращало поступление крови к легким, вот почему я так легко выбивался из дыхания. А главное, сил сердца не хватало, чтобы помогать ослабшим почкам выводить жидкость из организма.

Далее: существовала возможность, что недостаточность митрального клапана объясняется инфекцией. В таком случае его нужно заменять. А значит, мне снова придется вскрывать грудь, точно как на шунтировании, и снова придется класть меня в аппарат искуственного кровообращения. Операция простая, заверили меня. (Бобу Циклину, моему хорошему другу и адвокату, сердечный клапан меняли три раза, в первый раз