Фиалковое сердце Питбуля - Лана Муар

несмелые движения и то безумное желание танцевать ради самого танца, которое когда-то и привело меня в балет. Может, я и ошиблась, выбрав балет, но однозначно танцы никогда не были для меня простым увлечением. Танцы были частью моей жизни. И если бы я спросила Назара, что мне делать и что ответить, услышала бы ту самую фразу, которую услышала в ответ на вопрос про выбор места для отдыха: «Не важно где, важно с кем».

– Нелли, я подумаю, – прошептала я, уже уверенная в том, что скажу ей завтра.

69. Назар

Хуже ночных звонков могут быть только звонки, которых не хочешь слышать. Ты знаешь, что он раздастся, но до последнего надеешься, что не услышишь трель мобильного. Особенно ночью.

Я тянусь к вибрирующему телефону, уже догадываясь чей голос услышу. Поднимаюсь с кровати и спускаюсь на кухню, оттягивая неизбежное по максимуму:

– Да.

– Назар Георгиевич, приношу свои извинения за столь поздний звонок…

– Давайте обойдёмся без заходов издалека, Ильяс Милошевич, – ставлю кружку на поддон кофемашины – уснуть уже не получится, – выбираю двойной эспрессо, но услышав сзади шаги, меняю на обычный и рядом со своей пристраиваю вторую кружку для Эвы.

– Силантьева родила. Мальчик. Два триста. Сорок один сантиметр…

Голову ведет даже с учётом того, что готовился услышать эту новость. Кладу продолжающий бубнить телефон на столешницу, впиваясь в ее край пальцами.

«Сука, почему так рано?»

– … перевели в реанимацию…

Голос врача, выведенный Эвой на громкую связь, продолжает вгрызаться ржавым напильником прямиком в мозг. Он пульсирует, отказываясь принимать информацию, отторгает ее, как инородное, и взрывается внутри черепной коробки после сухого:

– … готовы взять биоматериал для проведения теста ДНК. Назар Георгиевич? Алло! Назар Георгиевич, вы меня слышите?

– Да… Я вылетаю первым рейсом.

Жму иконку сброса вызова и мотаю головой.

«Сука! Почему так рано? Ещё даже не сентябрь!»

Пальцы колошматит, и поданный Эвой стакан пару раз ударяется о зубы. Жадно глотаю, только в горле першит все сильнее, будто вместо воды пью концентрированную кислоту.

Сигареты.

Вдохнуть едкий дым. И выдохнуть, дернувшись от коснувшихся плеч ладоней.

– Я лечу с тобой. Пойду соберу вещи.

Перелет. Такси. Гостиница.

Все как в тумане. И сквозь него меня ведёт неисчезающий фиалковый ориентир и тепло ладони, не выпускающей мою ни на секунду.

Первый визит в клинику.

Сдать анализы и развернуться, услышав предложение посмотреть на ребенка. Я не могу заставить себя надеть халат с бахилами и пройти в реанимационный блок. Не могу пересилить себя и посмотреть сквозь стекло на комочек в кувезе. Выхожу в коридор, не выдержав и минуты, чтобы привалиться спиной к стене и продышаться.

Перед глазами молочная пелена, и каждый ее глоток выжигает кислород в моих лёгких. Я рву галстук и пуговицы воротника, распахиваю окно и хватаю воздух ртом, отказываясь от нашатыря и помощи. Я не хочу сидеть или лежать. Все что я хочу – побыстрее получить ответ.

Закрыв глаза, опускаю пальцы на ручку двери.

Выдох.

Войти и поднять взгляд на Эву. Нащупать ее ладонь.

Посмотреть на комочек в кувезе…

Из соседней достают похожий и надрывно плачущий, передают в руки измотанной девушке опустившейся в кресло, а после закрывают от нас ширмой.

Тишина. И буквально сразу новый плач, уже слева. Там тоже появляется кресло и девушка в халате. Снова ширма и суетящаяся у кувезы медсестра. Она что-то спрашивает у второй, отрицательно помотавшей головой в ответ, и исчезает, чтобы вернуться с бутылочкой в руках.

«Что!?»

Грудь раздирает от злости и ненависти, когда медсестра идёт к кувезе с пометкой «Силантьева Ж. Ю. мальчик» Пальцы Эвы впиваются в мою ладонь, а в тревожном взгляде читается ровно тот же вопрос, который мне хочется прохрипеть в лицо Жанны, вцепившись ей в глотку.

Стучу костяшками в стекло и одними губами спрашиваю что происходит и где Жанна. Кажется, мы с Эвой перестали дышать, когда осознали ответ:

«Отказалась кормить.»

Если бы я понимал, что мной движет. Если бы мог объяснить себе зачем остался…

Через два с половиной часа внутри реанимационного бокса снова появились кресла, ширмы, мамочки и бутылочка со смесью.

От одного ее вида в груди заклокотало с новой силой. Ноги сами понесли меня по коридорам в сторону кабинета главврача, в который я ворвался без стука.

– Ильяс Милошевич, Силантьевой уже сообщали, что я приехал!?

– Назар Георгиевич? Чем могу вам помочь? – удивленное выражение сползло с лица мужчины, когда я прорычал свой вопрос ещё раз, уже нависая над столом:

– Я спросил, вы сообщили Силантьевой о моем приезде?

– Нет, Назар Георгиевич. Но если вы хот…

– Нет, не хочу, – обрываю врача на полуслове. – Официально я приеду в день получения результата теста. До этого момента меня в клинике нет и не было. Сколько времени занимает тест?

– Обычно два-три рабочих дня.

– У вас сутки Ильяс Милошевич. Сутки! В порядке исключения, Ильяс Милошевич, – взяв в руку ручку, вывожу на первом попавшемся на глаза листе пятизначную цифру и разворачиваю к мужчине. – Достаточно веская причина, чтобы вы поторопили своих лаборантов или специалистов?

– Вполне, – кивнул, прокашлявшись в кулак, врач.

– Тогда у меня остался последний вопрос, Ильяс Милошевич. Почему Силантьева не приходит кормить ребенка!? Какого хрена приходят все, а она нет!?

– Об этом вам стоит поговорить с ней самому, Назар Георгиевич. Я не могу насильно заставлять кормить ребенка грудью. И так же не могу заставлять взять малыша на руки, – мужчина взял небольшую паузу, чтобы я осознал всю прелесть картинки и заскрежетал зубами, а после поставил точку. – К счастью, в моей клинике такие случаи редкость.

Кресла, ширмы, бутылочка…

Кресла, ширмы, бутылочка…

Кресла, ширмы, бутылочка…

Замкнутый круг. С самого утра.

И лишь после третьего я стучу костяшками в стекло и прошу медсестру поднести поближе и показать мне комочек перед тем, как она переоденет и вернет его в кувезу.

Семь часов назад я узнал, что этот комочек – мой сын, и простоял у стекла, всматриваясь в его лицо и ища сходство.

Шесть часов назад он заплакал, а мать моего ребенка снова отказалась его кормить. Я слушал, как надрывается мой сын, стирал эмаль на зубах пока ему приготовят смесь, и хотел притащить за шкварник Жанну в реанимационное отделение.

Спустя час к ней в палату вошёл Воронцовский с документами, в которых не стояло моей подписи, и сообщил, что я прилетаю вечерним рейсом. Время, выделенное Жанне изучить бумаги вдоль и поперек. Время, за которое она могла, но ни разу не пришла в реанимационный блок.

Три часа назад комочек снова завозился, и я вышел в коридор, чтобы вернуться через пятнадцать минут и ещё раз убедиться – бутылочка со смесью.

Два часа назад позвонила мама и сказала, что половину диагнозов ставят всем недоношенным малышам и предложила прилететь с дядей Веней, чтобы проверить так ли обоснованы оставшиеся.

Полчаса назад мой ребенок чихнул и, испугавшись, заорал так, что у меня внутри что-то оборвалось. После очередного кормления я подошёл к стеклу и постучал в него костяшками, чтобы медсестра поднесла поближе и показала мне моего сына, а он раскрыл глаза.

– Привет, – просипел я, нащупал пальцами ладонь Эвы и протолкнул вставший поперек горла комок.

Втянув носом воздух, задерживаю дыхание и начинаю мысленно считать до десяти.

Шоу доморощенной актрисы, предназначенное для одного, максимум двух зрителей, явно не предусматривало появление в их числе третьего – Эвы. Сорванная с первых секунд программа, зависла на секунду и выбрала самый действенный по мнению Жанны вариант – слёзы. И не понятно кого она пыталась разжалобить – меня, Воронцовского или Эву. Адвокат в принципе не мог повлиять на уже принятое и изложенное на бумаге решение. Эва не слышала и половины эмоционального фонтана и с белым лицом смотрела на пепельницу и очень артистично трясущийся кончик сигареты, к которой Жанна присасывалась в перерывах. А я… Я не верил ни в надрывный вой с заламыванием рук, ни в душещипательные жалобы