Фиалковое сердце Питбуля - Лана Муар

возил в клуб, жестом показав Глоку побыть замком на дверях. Не особо скрываясь, но и не отсвечивая, иду за девушкой, провожая ее, спешащую в туалет, и кашляю, привлекая внимание, когда она скрывается в кабинке и через несколько секунд оттуда раздается журчание:

– Здравствуй, Лорочка.

Вряд ли тон моего приветствия хотя бы немного похож на миролюбивый, а стук в хлипкую пародию двери без шпингалета можно считать вежливостью. Скорее наоборот. Я не рассчитывал на везение потолковать с идиоткой, распускающей язык где ни попадя, без свидетелей и тем более с глазу на глаз, поэтому случайное совпадение моего интереса поболтать и переполненность мочевого пузыря Лоры одним движением руки превращается во вполне себе неожиданную встречу. Но не для меня. Для нее, застывшей над унитазом и видимо забывшей зачем сюда пришла.

– Ты не терпи. Говорят, ничего хорошего в угнетении физиологии нет, а я, так и быть, постараюсь уложиться побыстрее, – поправляю галстук и достаю из кармана носовой платок, чтобы смочить его водой из-под крана и протереть ладони. – Кажется, ты хотела сняться в клипе и что-то у вас с подружкой не срослось. Обидно, наверное, когда такие желания не осуществляются, да? Популярность и известность пролетают мимо. А это же возможности. Но я могу тебе помочь. Вякни ещё что-нибудь, и в сеть попадет одно крайне занимательное видео из клуба. Популярность у тебя до небес взлетит, обещаю, – щёлкнув пальцами, достаю из кармана флеш карту и кладу на край раковины. – Я тут тебе копию сделал. Советую посмотреть с подружкой. Освежите память и заодно вспомните свои истинные таланты. Думаю, я достаточно доходчиво объясняю. Или ты настолько тупа, что можешь молчать исключительно в те моменты, когда твой рот занят парой членов?

Убедившись, что смысл сказанного осел внутри черепушки в правильном месте, напоследок выкладываю визитку «Le Vice» поверх флеш карты и закрываю дверь.

Взяв пару сумок из багажника, переношу их к домику у озера и, повозившись с заедающим замком, заношу внутрь. Кажется, лет пять назад отец так же не смог открыть его с первого раза, но решил не менять и оставить как есть. Последнее испытание, пройдя которое попадаешь в параллельную вселенную, где нет ничего, кроме тишины и умиротворения. Правда над дверью в небольшой нише появился небольшой баллончик смазки и складная ножовка на случай, если испытание решит послать тебя на хрен. Пролив внутренности навесного замка смазкой и отложив его на специально оставленное блюдце с тряпочкой, возвращаюсь к машине, чтобы перенести в холодильник продукты, и только после этого открываю пассажирскую дверь, помогая Эве выйти. Царящую вокруг тишину немного рушит приглушенный толстыми стенами подсобки звук работающего генератора и вентиляторов, охлаждающих двигатель «Трекхока». Но последние останавливаются, когда мы подходим к крыльцу, а гудение генератора не может пробиться внутрь дома. К нашему приезду он уже практически ожил и может встречать гостей. У камина сложена небольшая охапка дров, внутрь положено несколько поленьев, из под которых торчат хвостикики бересты – достаточно просто поднести к ним горящую спичку, чтобы разжечь, что я и делаю, усадив Эву на диван. На столике в комнате-кухне появился горшок с каким-то комнатным цветком, принесённый лесником для создания уюта, под полотенцем свежий хлеб, крынка молока и две кружки, с запиской придавленной одной из них – номер телефона для экстренной связи, если потребуется что-то, о чем я забыл, или врач. Чувствуется, что даже здесь отец предусмотрел все, но если нам что-то и потребуется, так только то, чтобы никто не появлялся и не нарушал наше уединение. Нам с Эвой необходимо побыть вдвоем, не видеть никого, не слышать ничего и попытаться как-то принять уже случившееся. Мы оба не знали о ребенке, но оба умерли, когда мама сказала, что его больше нет.

67. Эва

– Эва, тебе надо поесть. Пойдем.

Я поворачиваюсь на голос Назара и иду к дому, не чувствуя как под босыми ногами сменяется на шершавую каменную ступень дощатый настил, греет ли поднимающееся солнце и пахнет ли воздух. Останавливаюсь на пороге, чтобы ещё раз посмотреть на зеркальную гладь озера и неторопливо проявляющиеся сквозь молочный туман деревья на том берегу, возвращаю на крючок плед, в который меня укутал Назар, найдя на площадке-пирсе, и перевожу взгляд на стол с приготовленным завтраком, который не хочу есть. Я ничего не хочу, только сердце екает, когда Назар, протерев полотенцем донышки у кружек с парящим в них кофе, переставляет и поправляет каждую на блюдце, прежде чем добавить молоко в мою. Екает, когда режет крупными ломтями ноздреватый хлеб и сыр себе на бутерброды, которые съест, не чувствуя вкуса. Как и я не почувствую ни одной ложки творога. Мы оба сломались и замкнулись, но Назар как-то держится и тащит меня за собой. Завтракать, обедать, гулять, ужинать, мыться и спать. Если можно назвать сном промежуток между тьмой и светом. Время, заполненное слезами и выламывающей ребра пустотой в груди. Несколько часов, когда я, лёжа в обнимку с медведем под одеялом, задыхаюсь от боли, которую ничем не унять, и мыслей, как Назар ещё может хоть что-то делать, если его выламывает так же.

Он осунулся и перестал бриться, чтобы я не замечала как обострились его скулы. Перестал улыбаться и стал прятать от меня красные белки остекленевших глаз. Но каждое утро вставал, спускался вниз и готовил завтрак, который мы не почувствуем и съедим потому, что только так поест другой. Мне было плевать на себя, но не на Назара, а он держался потому что не мог позволить себе наплевать на меня.

Механически орудуя ложкой, впихиваю в себя творог и бутерброд, запиваю все это парой глотков кофе и снова иду на площадку. Чтобы через минуту почувствовать накрывший плечи плед, услышать щелчок зажигалки и скрип кресла. До обеда больше не прозвучит ни слова. Нам не нужны слова, ведь они ничего не изменят и не вернут назад. К вечеру пепельница снова заполнится с горой, но Назар выкурит ещё две или три сигареты, прежде чем мы пойдем наверх и попробуем поспать. А с утра все снова повторится. Я проснусь и пойду смотреть на озеро, а Назар накроет мои плечи пледом, выкурит несколько сигарет, стоя рядом, и после позовет завтракать.

Я не знаю сколько дней прошло, сколько раз уже спускалась и стояла вот так, на краю площадки. Сколько смотрела в никуда и все ждала, когда же наконец остановится сердце. А оно выло, скулило, разрываемое на лоскуты, снова и снова выбаливало, возвращая меня в день, когда думала, что умерла. Я смотрела на воду и на крохотный кусочек площадки между мной и озером. Каждый день он становился все меньше и меньше. И достаточно было сперва шагнуть, а сейчас уже просто качнуться вперёд, чтобы оборвать этот ад, но взгляд находил цепочку браслета на щиколотке, и я отшатывалась назад. Я не боялась умереть сама, но боялась, что Назар шагнет следом за мной. Знала, что шагнет. Чувствовала это, как и его ладонь, которая находила мою и тянула назад. Молча. Без слов. Нам не нужны были слова, чтобы понять друг друга.

Иногда в холодильнике заканчивались продукты и тогда мы шли гулять. Молча петляли по тропинкам, останавливались на их пересечении и сворачивали куда придется. Час, два или три. Не знаю сколько мы бродили по лесу, но каждый раз, когда возвращались обратно, в холодильнике появлялись продукты, среди которых стояла неизменная крынка с молоком, а на столе, завёрнутый в полотенце, хлеб и стопка чистого и отглаженного постельного белья. Будто в доме жил невидимый домовой, который начинал хозяйничать в наше отсутствие. Он заправлял генератор и приносил дрова к камину. Не забывал полить цветок в горшке и прятался, унося с собой мусор, стоило нам ступить на порог. Кажется, я даже один раз видела его со спины, спешащего укрыться в кустах, но подумала, что мне привиделось. Только перед следующей прогулкой выложила на тарелочку две конфеты и печенье – папа рассказывал, что его бабушка в деревне так делала, – и после прогулки увидела, что угощение исчезло, а на его месте появилась пригоршня