Испытание империи - Ричард Суон

на меня, впервые за время моего наблюдения за ним. Его взгляд был полон ужаса и скорби.

– Рамайя, – произнес он, захлебываясь кровью.

Затем что-то вынырнуло из темноты позади него, прыгнуло к нему, ухватило за голову и…

* * *

Я вновь оказалась в пещере, рядом со мной стояла Августа.

– Что ты видела? – спросила она.

– Его… жизнь, – проговорила я. И ощущение было именно таким. У меня кружилась голова, я была в полной растерянности, словно пришла в себя после долгого обморока. Двадцать лет промелькнули в одно мгновение. – Всю его жизнь.

– Хм. Видно, не так уж много в ней примечательного. Идем.

Мы оставили тело Клавера – неподвижное и жуткое, сосуд, заполненный черной эктоплазмой, – и направились обратно к Разбитой Тропе. Вдали, у самого горизонта, высились Чертоги Преисподней, этот гнетущий дворец безумия. От него исходили зловещие энергии. Даже стоя на таком расстоянии, я ощущала страх, как будто на меня смотрели глаза загробного мира.

– Не хочется мне здесь оставаться, – сказала я.

Августа кивнула, но взгляд ее был прикован к отдаленному замку, а лицо приняло странное выражение. Я посмотрела в ту же сторону. Что-то происходило: замок приходил в движение, перемещался, менял форму. Изнутри наружу прорывались тяжелые стоны и скрежет.

– Да, мне тоже, – проговорила Августа. – Не двигайся. Ощущение будет не из приятных.

XXIII

Зло не спешит

«Рамайя Прародитель является покровителем многих зол. Известно, что о его появлении возвещают увядание травы, шепот демонов и звук капающей крови».

Из Книги Историй

Я очнулась окруженная рядами всевозможных склянок с травами, припарками и прочими снадобьями на полках, что с ходу выдавали покои лекаря. За время, проведенное на службе у Вонвальта, мне приходилось просыпаться в лекарских покоях чаще, чем за все предыдущие и последующие годы вместе взятые.

В углу в бархатном кресле мирно спала женщина. Я узнала в ней Императорскую Врачевательницу.

За окнами брезжил рассвет, предвещая теплое, но пасмурное утро. Я прислушалась к ощущениям, хотя повода для этого как будто и не было. Несколько минут я пыталась понять, почему вообще оказалась здесь.

Наконец я вспомнила.

Так всегда. Пребывание в загробном мире, в астральных измерениях, было глубоко противоестественным, и мозг словно бы не понимал, как вообще упорядочить пережитое. Все равно что пытаться схватить угря в масле. Впечатления не поддавались осмыслению, а разум стремился все забыть.

Но забыть ощущение одержимости было невозможно.

Какое-то время я сидела в тишине, глубоко дышала и ждала, пока не угаснут впечатления. То и дело меня охватывал мучительный страх, и я впивалась пальцами в простыни. Когда мне казалось, что я начинаю понемногу приходить в себя, страх обрушивался на меня с новой силой, внезапный, головокружительный, как если бы я всякий раз по новой срывалась в пропасть. Ужас накатывал волнами, паника захлестывала меня так яростно, что перехватывало дыхание, и каждый мускул в теле сводило от мучительного напряжения.

Приступ продолжался довольно долго. Но мне не хотелось будить врачевательницу. Она бы просто дала мне какое-нибудь снотворное снадобье, а я не хотела спать. Никогда больше. Я ненавидела все это: загробный мир, погружение в него, весь этот хаос. Все вызывало у меня отвращение. В те минуты мне хотелось покончить с собой. Это было совершенно невыносимо. Единственное, что меня останавливало, – это осознание, что есть участь хуже смерти, и мне уже довелось с ней познакомиться.

Наконец солнечные лучи стали пробиваться сквозь низкие облака, я бесшумно поднялась с постели и направилась к выходу. Осторожно и тихо, как только могла, я отворила дверь и выскользнула из покоев. За дверью оказалась еще одна комната, и я узнала ее, потому что мне уже доводилось здесь бывать. В воздухе приятно пахло травами, и не совсем приятно – уксусом, там, где на полках стояли банки со всевозможными снадобьями. Я немного постояла, разглядывая огромные астрологические карты на стенах. Затем рассеянно полистала увесистые математические справочники, сверяясь по которым, в сочетании с картами, можно было определить любой недуг и назначить подходящее лечение.

У меня не было желания выяснять, какие болезни терзали нас в то время, или гадать, каким образом я сумела спастись – а точнее, кому и как меня удалось спасти. Еще меньше мне хотелось думать о загробном мире и вселенском ужасе, который там ждал. В те минуты у меня не было желания делать что-либо вообще.

Потому я слонялась в тишине Императорского дворца и мечтала, чтобы тишина эта сопровождала меня всюду. Мне хотелось, чтобы нашлось какое-то другое место, иной уровень существования, где я могла бы просто отключить сознание и… раствориться в небытие.

И тут я что-то услышала. Странный звук, издавать который мог либо человек, либо животное.

Мое сердце вновь заколотилось, а нервы натянулись. Звук доносился из другой комнаты, что примыкала к залу. Тяжелая дверь с крепкими засовами, окованная железом, оказалась чуть приоткрыта. Я подошла к ней, медленно и осторожно, затаив дыхание, и заглянула в щель.

В покоях стояла лишь одна кровать, и на ней лежал человек – или то, что от него осталось. На нем не было живого места. Кожа на лице содрана, так что зубы обнажились в оскале. Конечности были вывернуты, переломаны и тоже ободраны. Я видела запекшуюся кровь и желтые пятна жира там, где раны спешно прижгли раскаленным железом. Я насчитала еще с десяток кровоточащих рубцов, что указывало на расчетливые и жестокие пытки, при этом многие из этих ран также были обработаны мазями. Руки и ноги выше локтей и колен были стянуты полосками материи, так туго, что плоть уже начинала разлагаться от недостатка крови.

Простыни под человеком были буро-красными от старой и свежей крови. От него исходило чудовищное зловоние.

Снова этот звук.

Я раскрыла рот. Это был хриплый вдох. Такое не укладывалось в голове. Он не мог выжить. В любых других обстоятельствах человека в таком состоянии милосердно добили бы, а не продлевали ему жизнь снадобьями. Это было жестоко.

Мне следовало уйти – и это избавило бы меня от многих душевных мук. Но что-то заставило меня подойти ближе. Я пересекла комнату и встала рядом с кроватью. На меня смотрел окровавленный череп с пустыми глазницами. Впрочем, кожа с него была содрана не вся, и с левой стороны лицо все же уцелело. Я увидела знак, вырезанный у него на лбу, и распознала в ней одну из призывающих рун, какие рисовали на стенах