Агент: Ошибка 1999 - Денис Вафин

Москва пахла Новым годом. Девяностые кончались. Что будет, никто не знал. Может, лучше. Может, хуже. Может, просто другое.

Где-то музыка. Где-то смех. Где-то звон стекла. Где-то кто-то пел, фальшиво, пьяно, от души.

Таксофон на углу. Антон подошёл. Жетон, последний, в кармане с ноября, сохранённый, не потраченный. Опустил. Набрал номер, восьмёрка, код Барнаула, шесть цифр. Гудки длинные, межгородные, с эхом.

— Алло? Антоша?

Голос тёти Гали. Тёплый, сонный. Уже три ночи в Барнауле.

— С Новым годом, тёть Галь.

— Антоша! С Новым годом! Мы тут все уже спим, только Ринат ещё сидит, телевизор смотрит… Катя спит, ей Ринат кровать в гостиной поставил, она…

— Передай Кате — я скоро приеду.

Пауза. Тётя Галя молчала. Потом:

— Антоша, ты как?

— Нормально. Я нормально. С Новым годом.

Повесил трубку. Стоял. Трубка качнулась на проводе. Ветер дул в лицо, холодный, декабрьский, с порохом и мандаринами. Глаза жгло. Мороз? Или что-то другое. Антон не проверял.

«Нормально» — слово, которое за эти три месяца ни разу не было правдой. Ни в сентябре, когда Катя спрашивала. Ни когда надо было звонить матери. Ни в декабре, когда тётя Галя спрашивала. «Нормально», слово-щит, слово-пустышка, слово, которым Антон закрывался три месяца. Сейчас почти правда.

Тётя Галя сказала: Ринат поставил кровать. Ринат. «Образование — единственное, что не отберут», — говорил он когда-то, давно, в Барнауле, в сарае, пока Антон слушал мотор. Катя ходит в школу в Барнауле. Это устроил Ринат. Антон — нет. Ринат устроил.

Антон стоял у таксофона. Одна рука на трубке. Другая в кармане. Холод. Пар изо рта. Фонарь на углу. Мокрый асфальт. Следы на снегу. Из окон шла музыка, поздравления, чужой смех. Кто-то наверху повторял: «С новым годом!»

Антон не кричал вместе. Достаточно считал.

Фейерверки. Не организованное шоу, не городской салют. Хаотично: с балконов, из дворов, с крыш. Китайские ракеты, петарды, бенгальские огни. Кто-то запускал из рук, искры летели вбок, и кто-то кричал, и кто-то смеялся. Цветные вспышки, красные, зелёные, белые, на мокром асфальте, на стенах домов, на стёклах машин. Небо над Москвой горело — пёстро, нестройно, по-домашнему.

Где-то хлопнуло шампанское. Где-то крикнули «Ура!». Где-то обнялись. Где-то заплакали — от радости, от водки, от того, что девяностые кончились, и неизвестно, что будет дальше.

Антон стоял на улице. Один. Москва праздновала. Люди на площадях, во дворах, в квартирах — и Антон, один, на тротуаре, у таксофона, в дешёвом пуховике, с пустыми карманами и пустой головой. Стоял и слушал тишину внутри, ту новую, свою, в которой нет голоса, нет текста, нет заданий. Только его мысли. Его собственные, неотфильтрованные, нерассчитанные. Мысли о Кате, которая спит в Барнауле. О матери, которой он позвонит днём. О Серёге, которому должен и которому не знает, как вернуть. О Тимуре, который сидел на стуле, пока Антон спал на матрасе. О Ленке, которая спрашивала. И о том, кого он не назвал в этом списке. Имя — камень, который некуда положить. Мысли — его. Больше ничьи.

И одна — не о себе: где-то, не в его голове, в другом месте — пустой экран. Кто-то смотрит в пустоту. Антон этого не видел. Только представил.

Вернулся в подвал. Не потому что прятался. Потому что устал. Спустился по ступенькам. Сел на пол. Спина к стене. Матрас в углу, тот, на котором спал вчера. Можно лечь. Можно просто сидеть.

Телевизор работал. Голубой свет мерцал на потолке, на трубах, на бетоне. Новогодняя программа или что-то ещё, Антон не смотрел.

Фейерверки гремели за маленьким подвальным окном под потолком, грязным, с решёткой. Вспышки бегали по трубам. Красный. Зелёный. Белый. Красный.

Антон сидел на полу. Один. Живой. Свободный. В голове — тишина. Настоящая. Его тишина.

Глаза закрываются. Не обморок. Не транс. Не провал. Сон. Обычный, человеческий сон. Первый за долгое время — без синих прямоугольников, без команд, без чужих строк. Просто сон. Тёплый и тёмный.

Фейерверки продолжались. Москва входила в двухтысячный год. Антон спал.