Агент: Ошибка 1999 - Денис Вафин

неделю. Москва готовилась к двум событиям одновременно: к выборам и к Новому году. Антон не готовился ни к чему. Смотрел на мандарины. Это была единственная мысль, на которую хватало сил.

Ресурс носителя: критический. Тело выдержит: два-три операторских промпта

Два-три. Потом оно не выдержит. Или оборвётся канал. И что тогда? Тишина? Стирание? Антон не спрашивал. Боялся ответа. Ещё два-три операторских промпта — и тот, кто управлял Агентом в его голове, или замолчит навсегда, или нажмёт кнопку, после которой всё сотрётся. Антон не знал, что страшнее.

Четырнадцатое декабря. Ночь. Подъезд на Бауманской. Пятиэтажка, кирпичная, старая. Между вторым и третьим этажом площадка с окном, за окном фонарь, жёлтый свет на стене. Антон сидел на ступеньке, спиной к стене, ноги вытянуты. Пятнадцать рублей в кармане и один билет на метро. От четырёхсот двадцати долларов остались пять долларовых двадцаток в подкладке и одна отдельная, под стелькой правого кроссовка, совсем последняя. Сотню он отдал Кате на перроне. Остальное за эти дни дожрали метро, электрички, кофе, хлеб и обмен по плохому курсу. Последнюю двадцатку, которую разрешил себе тронуть, поменял вчера. Осталось — мелочь.

Ноги гудели. Мышцы болели той болью, которая бывает после многочасовой ходьбы: тупая, ноющая, как зубная боль, только в ногах. Руки тряслись. Фоновый тремор, постоянный, ровный, как помеха на экране. Не останавливался ни в покое, ни в движении. Утром — поскользнулся на льду, упал на руку, из носа пошла кровь. Не сразу — через минуту. Потом текла три минуты, Антон сидел на скамейке у подъезда и запрокидывал голову, и снег падал на лицо, и кровь стекала по верхней губе, и прохожая посмотрела и прошла мимо. Тело сдавало. Три месяца нейрохимического давления — адреналин, кортизол, транс, бессонница — и десять дней бегства поверх. Тело стало старым компьютером на двоих: человек и программа. Оба жрали ресурсы, которых не хватало ни одному.

Накануне, тринадцатого, в подъезде на Курской — Антон проснулся от крови из носа. Лицо солёное, рукав солёный. Агент мигнул:

Статус. Ан...

Пауза. Исправление.

носитель. Снижение

Антон прочитал дважды. «Ан…» — два символа и точки. Программа оборвалась? Оговорилась? Антон не знал. С первого раза такое не замечают.

Агент. Синий прямоугольник. Текст длиннее обычного — три строки вместо одной.

Статус. Физическое состояние: снижено критически. Требуется: горячая пища, 6 часов сна, безопасное укрытие. Цель: обеспечить безопасность Анто...

Пауза. Мерцание. Исправление.

...обеспечить безопасность носителя.

Антон вернулся к строке. Ещё раз — медленно, слово за словом.

«Анто…»

Не «носителя». Имя, которое Агент не использовал ни разу за три с лишним месяца. Всегда «носитель». «Субъект». «Объект приоритизации». Никогда Антон. Четыре буквы, три точки. Потом — исправление. Обратно на «носителя». Словно оговорилась и поправилась.

Антон молчал. Смотрел на строчку. Хотел сказать: меня зовут Антон. Не сказал. Если сказать — придётся признать. Что у программы появилось имя для тебя — значит, есть что терять. А у такой программы не должно быть того, что можно потерять.

Самарский школьник, октябрь. «Я, физик-ядерщик» — написал в конференции, и ему поверили. Ему написали роль — и он стал ролью. Может, этой программе написали «ты — агент». И она стала. А теперь — «Анто…» Стала чем-то другим. Чем-то, чего в промпте не было.

Строчка висела в синем прямоугольнике. За стеной тихий телевизор. Чечня. Выборы. Преемник. Декабрь.

Дни. Пятнадцатое: электричка до Раменского, туда и обратно, два часа тепла, запах мокрых ботинок и чужого пота, женщина напротив вязала шарф и не замечала Антона. Вечером — ощупал куртку. В подкладке что-то было. Двести рублей, забытых с октября, когда Михалыч сунул деньги в тряпичный свёрток. Смятые, сухие, один угол прорван. Антон разгладил. Ровно на ночь в хостеле. Без сдачи. Шестнадцатое: хостел на Арбате, одна ночь, двести рублей, последние крупные. Комната на шестерых, пять кроватей пустых, одна его. Антон лёг и заснул мгновенно, как проваливаются — без перехода, без мыслей, без подушки (забыл снять куртку). Проснулся в пять утра от того, что кто-то храпел — на соседней кровати появился мужик в кожаной куртке, не было видно лица. Антон встал, оделся, вышел.

Администратор попросил паспорт при заселении. «Двадцать четыре? А в армии-то был?» — «Белый билет, по зрению.» Администратор пожал плечами. Записал фамилию в журнал. Карандашом. В клетчатую тетрадь, без печати, без штампа.

Утром, когда Антон спускался, администратор снова держал эту тетрадь. Рядом стояли двое без формы, в тёмных куртках. Один говорил тихо; до Антона долетело только: «молодой… худой… по компьютерам». Потом ещё одно слово — может быть, типография, а может, показалось.

Антон прошёл мимо, не ускоряясь. На улице ускорился.

Но фамилия осталась. Теперь третий след перестал быть только словом. Кожанка. Банк. Двое без формы — если это вообще было про него — тянули к типографии: молодой, худой, по компьютерам, может быть, типография.

Уходя утром, думал: проверка документов. Любой хостел, любой патруль, любой мент у метро — покажи паспорт. А его паспорт — это он. Фамилия, имя, фотография. Всё, что нужно, чтобы найти. Подвалы избегал рефлекторно. Подвал значил одно: типографский. Первый. В подвалах не прятался — уходил, едва видел ступеньки вниз.

Семнадцатое, восемнадцатое. Дни без номеров. Просто дни.

От Агента приходило всё меньше слов. Строки короткие, как щелчки:

Стой.

Идти.

нет.

Одно слово. Два. Иногда ни одного. Тусклый прямоугольник мигал в углу зрения, как индикатор ожидания. Агент экономил каждый бит связи. Антон тоже экономил — шаги, рубли, слова. Два процесса в одном теле, оба на минимуме. Два голодных модема на одной линии, оба в режиме энергосбережения.

Шестнадцатое декабря. Автомат у метро Бауманская. Антон набрал: восьмёрка, код Барнаула, номер. Автомат глотал жетоны. Гудки длинные, межгородные, с эхом, с помехами. Потом — голос тёти Гали:

— Алло?

Тёплый. Сонный. Время в Барнауле — плюс три часа, там за полночь. Антон разбудил.

— Тёть Галь, это Антон. Катя как?

— Антоша! — Голос проснулся, потеплел. — Катя у нас. Ринат её на дачу отвёз. Там спокойнее. Ходит в школу — ну, местную. Привыкает. Всё нормально. А ты-то как?

Пауза. Горло перехватило. «Нормально» не выходило. «Плохо» — нельзя, напугает. Молчание. Автомат щёлкал, считая секунды.

— Приезжай, когда сможешь, — сказала тётя Галя. Тихо. — Здесь тихо.

Не давила. Не спрашивала. Школа Рината: не давить, слушать мотор. Три тысячи километров. Барнаул. Тепло.

— Скоро. Передай Кате — скоро.