Агент: Ошибка 1999 - Денис Вафин

class="p1">Повесил трубку. Стоял у автомата. Рука на трубке, трубка холодная. Москва, минус семь, дыхание паром, снег на тротуаре, грязный, утоптанный, серо-коричневый. Следы тысяч ног. Рядом — лоток с пиратскими компакт-дисками, продавец дул на пальцы. На углу — ёлочный базар: ёлки стояли у забора, привязанные верёвками, запах хвои пробивался через бензин и мороз. Новый год через две недели. Барнаул — три тысячи километров. Тётя Галя сказала «тихо». Тихо — это слово из другого языка. Из барнаульского, ринатовского, маминого. Не из московского. В Москве тихо не бывает.

Антон пошёл от автомата. Снег скрипел. Руки в перчатках с дырой. Жетон в кармане — последний.

Девятнадцатое декабря. Воскресенье. Выборы в Государственную Думу.

Антон сидел в чужом подъезде на Пресне. Третий этаж, площадка между этажами, спиной к батарее, тёплой, впервые за сегодня. На площадке — мусорное ведро, веник, чья-то забытая газета «Аргументы и Факты» с заголовком «ВЫБОРЫ-99: ВСЁ РЕШИТСЯ СЕГОДНЯ». Антон сидел на ступеньке и читал заголовок, и заголовок был смешным — «всё решится сегодня», — потому что всё решилось три месяца назад, в сентябре, когда Агент загрузился в голову сисадмина, и с тех пор решалось каждый день, только решалось не так, как думал Оператор.

Через приоткрытую дверь квартиры на первом этаже — звук телевизора. Громкий, хозяева не стеснялись. Голос Евгения Киселёва — узнаваемый, глубокий. Антон слышал его через лестничный пролёт, через бетон и штукатурку: «…предварительные результаты голосования на двадцать два ноль-ноль…»

Антон прислушался. Не хотел. Три месяца убегал от того, чем занимался, от политики, от рейтингов, от процентов. И вот подъезд, батарея, и за дверью чужой квартиры — тот же голос, те же цифры, та же Россия, которую Оператор хотел переписать и которая переписала себя сама.

Прислушался.

«Единство» — двадцать три процента. КПРФ — двадцать четыре. «Отечество — Вся Россия» — тринадцать. ЛДПР, шесть. Яблоко, шесть. Правые, восемь. Цифры сыпались — проценты, мандаты, явка, регионы. Антон слушал и считал. Рефлекс.

Агент — синий прямоугольник, длиннее обычного, словно тоже считал и хотел показать результат:

Результаты. Совпадают с прогнозом. Вероятность исходного сценария: 94.7%. До вмешательства: 91.2%

Две строки. Два числа. Антон держал их перед глазами. Тело среагировало раньше головы — что-то внутри оборвалось, холодное, тяжёлое, как когда пол уходит из-под ног на эскалаторе.

94.7 минус 91.2.

Три. Три целых пять десятых. Округлить: три.

Антон сидел, а число стояло перед ним — маленькое и огромное одновременно. Три процента. Всё. Листовки, подмены, АТС, перенаправление, кассета, данные, Серёга, Гавриленко, девять мёртвых, женщина из троллейбуса, двенадцать процентов района без связи, разрушенная дружба, бегство, страх. Всё это поместилось в три процента. Три процента, которые сдвинулись не в ту сторону. Пружина вернулась. Мелкие изменения рассеялись. Крупные ударили обратно.

Считающий рефлекс включился сам. Без команды, без решения, без разрешения. Как дыхание. Девять мёртвых за три процента. Серёга уволен. Двенадцать процентов района без связи. Числа были. Полок не было. Раньше Антон считал — и становилось легче. Сейчас числа лежали грузом. Порядка не давали.

— Три процента, — сказал Антон вслух. Тихо. В пустой подъезд, в стену, в батарею. — Мы убили ради трёх процентов в другую сторону.

«Мы». Не «я». Не «Оператор». Не «Агент». Мы. Слово вышло само, потому что за три месяца «я» перестало быть правдой. Антон и Агент. Два процесса в одном корпусе. И Оператор, которого ни один из них не видел.

За стеной хозяева квартиры обсуждали результаты. Обычный разговор обычных людей обычным вечером. Антон слушал их и завидовал праву не считать.

Потом пришёл новый промпт.

Зелёный текст, длинный, с кракозябрами, с разорванными буквами, с квадратиками на месте символов, которые не помещались в 1999. Агент переводил по кускам — телеграф поверх телеграфа:

Оператор.

Цитата: "ПРЕДОТВРАТИТЬ □ОВОГОД□ЕЕ ОБРАЩЕ□ИЕ. СТАТУС: КРИТИЧЕСКИЙ. ЛЮБОЙ ЦЕ□ОЙ. ПОВТОРЯЮ: ЛЮБОЙ ЦЕ□ОЙ"

Вся цитата шла заглавными, но повторённая фраза «ЛЮБОЙ ЦЕ□ОЙ» торчала сильнее остального. Агент не ужал её до своего рубленого режима. Передал как есть. Это был не его голос. Это был голос Оператора, кричащий через Агента, как кричат через плохую линию — громко, с искажением, с паникой.

Антон прогнал строку ещё раз. «Предотвратить новогоднее обращение». Не сразу понял. Потом понял. Тридцать первое декабря. Обращение. То самое. Двенадцать дней.

Масштаб прояснился не словами. Телом. Рёбра сжались, словно подъезд стал уже. Предотвратить обращение. Предотвратить — как? Физически? Логистически? Какую цену готов заплатить Оператор за то, чтобы человек не вышел к камерам тридцать первого декабря? И какую цену заплатит Антон — своими руками, своими ногами, своим телом, которое едва ходит?

Ресурс носителя: предельный. Тело выдержит: последний или предпоследний операторский промпт

Последний. Или предпоследний. Разница: один крик в пустую линию. Оператору не хватало уже не вариантов. Только громкости. Антон знал таких людей — видел на форумах, в конференциях, в Фидо. Когда команда не работает, её повторяют громче.

Отдельная строка. Ниже. Без заголовка, без пробела. Просто:

Если выполнить: силовой раскол. Модель: 73%

Семьдесят три процента, что всё пойдёт силой. За три процента в другую сторону. Антон сидел и знал: Агент ответит. Просто ещё не видел, как.

Промпт висел в синем прямоугольнике. На нём осталось:

ЛЮБОЙ ЦЕ□ОЙ

Антон смотрел на эти два слова и ждал. Знал — не головой, а телом, тем самым телом, которое три месяца жило с Агентом и научилось чувствовать его паузы. Прямоугольник молчал. Он выбирал. Антон ждал.

В квартире за стеной аплодисменты. Кто-то переключил на другой канал. Или Киселёв сказал что-то, что зал одобрил. Антон не вслушивался. Что именно делает Агент, Антон не знал. Впервые не хотел знать. Впервые за три месяца ему было всё равно, что делает Агент. Потому что он знал, чего хочет. Хочет, чтобы Агент сказал «нет». Не потому что «нет» — правильный ответ. А потому что «да» — невозможный.

Глава 23: Любой ценой

Подъезд. Пресня. Ночь.

Антон сидел между вторым и третьим этажом, спиной к стене. Ступенька под ним, ребро бетонное, жёсткое, вдавливалось в бёдра. Снизу входная дверь, заклинена, щель с улицы тянула холод. Сверху тишина. Подъезд спал. Москва спала. Половина первого ночи, двадцатое декабря.

Он сидел здесь не потому, что здесь было безопасно. Потому что было теплее, чем на улице, и видно обе стороны лестницы. До двери — два пролёта. Если не заклинит сильнее — до двора меньше минуты. Других