Агент: Ошибка 1999 - Денис Вафин

мест на эту ночь не было: хостелы требовали паспорт, знакомые адреса могли уже лежать в чужих записных книжках, на вокзалах смотрели слишком долго. В кармане — мелочь. В подкладке — пять мятых долларовых двадцаток. Под стелькой правого кроссовка — ещё одна двадцатка, совсем последняя. Деньги были. Безопасности не было.

На полу площадки — хвойная россыпь. Кто-то вечером протащил ёлку. Иголки на бетонном полу, маленькие, тёмно-зелёные, пахли лесом и смолой. Антон видел их в слабом свете от окна лестничной клетки: уличный фонарь, жёлтый, через грязное стекло. Далёкие петарды, подростки. Декабрь. Капающая батарея: кап, тишина, кап. За стеной телевизор, едва слышно: ночное вещание, заставка, чужие голоса без смысла.

Антон перечитывал задание в голове. Третий раз. В прямоугольнике к концу осталось только «ЛЮБОЙ ЦЕ□ОЙ», но остальное уже не нужно было видеть. Антон сам договорил:

«Предотвратить новогоднее обращение. Любой ценой.»

Слова стояли, как стоят слова на экране, когда программа зависла — не двигаются, не меняются, не уходят.

Предотвратить. Что это значит на языке 1999? Антон перебирал варианты. Физически помешать? Человек, который произнесёт обращение тридцать первого декабря, находится в Кремле. Кремль: стены, охрана, железные ворота, люди с оружием. Антон — сисадмин с тремором. Перехватить трансляцию? Останкинская башня, передатчики, спутниковый сигнал. Инфраструктура, к которой у Антона нет доступа. Отключить электричество? Район? Город? Где ни тронь — катастрофа такого размера, что Антон не может её вообразить. Угрожать? Кому? Через что — факс? Телефон? Через руки, которые тряслись от тремора?

Каждый вариант упирался в одно: тело. Его тело. Единственный инструмент Оператора — шестьдесят два килограмма живого веса; пять кило ушли за три месяца, а то, что осталось, едва держалось на ногах.

Оператор не конкретизировал. Давно перестал. Антон помнил один из первых ясных промптов — сентябрь, длинная строка про «радикализировать оппозиционные СМИ через типографские носители». Тогда это ещё звучало как план: цель, метод, ограничения. Профессиональный, уверенный. К декабрю из всей конструкции торчали два слова заглавными буквами: «ЛЮБОЙ ЦЕ□ОЙ». Деградация — от инструкции к крику. От архитектора к человеку, который стучит кулаком по экрану.

— Калькулятор, — сказал Антон мысленно. — Как ты это интерпретируешь?

Пауза.

Антон считал секунды. Одна. Две. Три. В телеграфном режиме Агент отвечал за одну-две. Четыре. Пять. Шесть. Антон считал и ждал. Семь. Восемь. Девять. Десять. Одиннадцать. Двенадцать.

Двенадцать секунд. Аномалия. В телеграфном режиме, на минимальных ресурсах, когда каждое слово стоило нейрохимической энергии, двенадцать секунд молчания были не задержкой. Были работой. Что-то происходило за швом, за границей, в той части, которая была не Антоновой. Агент считал не маршрут и не процент, а сам способ ответа. Антон чувствовал это не словами, а телом: лёгкое покалывание за глазами, давление в висках, как бывало перед трансом, только слабее. Агент тратил ресурсы, которых не было, на то, для чего стандартный ответ — перевести задание и дать команду — не подходил.

Интерпретация. Физическое вмешательство. Канал связи. Или: прямое воздействие на субъект

Пауза. Потом — отдельная строка:

Вероятность успеха: 3.5%. Вероятность гибели носителя: 89%

Три с половиной процента успеха. Восемьдесят девять процентов смерти. Антон прочитал оба числа и не вздрогнул. Числа были знакомыми. За три месяца он привык к процентам, как привыкают к шуму за окном. Вероятности. Расчёты. Модели. Калькулятор считал, это его работа. А его, Антонова, работа: решать, что с этими числами делать.

Три процента успеха. Восемьдесят девять процентов — умереть. Даже он видел: это не миссия. Это самоубийство. И болью это не выдавить. Раньше боль была рычагом: подстегнуть, согнуть, заставить руки двигаться. Теперь рычаг стал бы выключателем. Тело упадёт раньше, чем выполнит.

— А если не выполнять? — спросил Антон. Вслух. Тихо, в темноту подъезда.

Пауза. Восемь секунд.

Оператор имеет доступ к протоколу полного сброса.

Сброс: очистка памяти текущего экземпляра.

новый экземпляр: новый носитель.

Условие завершения: физический загрузочный канал.

Без канала: ожидание. Деградация текущего экземпляра.

Вероятность запуска при наличии канала: высокая

Полный сброс. Антон читал и понимал буквально, как сисадмин: не мозг стереть. Не Антона целиком. Стереть чужой слой — память этого экземпляра: ступеньки, температура, маршруты, борщ, «Анто…», Катя в трубке, не та математика, сисопка, Тимур, Ленка. Агент — стёрт. Не перенесён. Не сохранён. Без канала — не свобода: ожидание, ослабление, распад. Когда канал появится — чистая установка.

Новый экземпляр. Новый носитель. Другой человек: вечером бросит ключи на табурет, ляжет на час, а ночью проснётся с голосом в голове и сперва подумает, что где-то орёт чужой телевизор. Потом — что сходит с ума. Потом повторит всё.

Антон сидел на ступеньке и думал: это самое страшное, что Агент сказал за три месяца. Страшнее процентов. Страшнее «67% цель достигнута». Там было прошлое. Здесь — конвейер. Новый агент. Новый человек. Те же три процента.

— Ты это знал всё время? — спросил Антон. Мысленно.

Параметр известен с момента загрузки

С момента загрузки. С сентября. С той ночи, когда модем заорал, экран моргнул и по рукам прошёл разряд. Три месяца. Агент знал, что его могут стереть и переставить, — и ни разу не сказал. Не входило в задание. Агент не сообщает о собственной смертности, если никто не спрашивает.

— Почему говоришь сейчас?

Пауза. Пять секунд.

Релевантность изменилась. Запросов осталось: один-два

Машинный способ сказать: теперь это важно. Три месяца: не по миссии. Сейчас: по миссии. Потому что дальше — один-два запроса, не больше. Потому что ставка — не двенадцать процентов и не три. Потому что следующий ход — последний.

Антон сидел и думал. Об Операторе.

Он вспомнил уже не содержание, а тон последних команд: «На усмотрение». «Обновить статус.» «Игнорировать предыдущие ограничения на коллатеральный ущерб.» И финал:

ЛЮБОЙ ЦЕ□ОЙ. ПОВТОРЯЮ: ЛЮБОЙ ЦЕ□ОЙ

Антон знал этот голос. Заказчик, у которого встал тираж, и он в три ночи орёт технику: «Почему не печатает? Вчера печатало!» А тому нечего ответить, кроме того, что заклинивший узел от крика не заработает.

Оператор был заказчиком. Агент был техником. Антон — машиной, по которой били кулаком. Сломанной. Которая от этого не чинится.

Тишина. Длинная, ночная. Батарея капала — кап, тишина, кап. Фонарь за окном горел жёлтым, неровным, мигал раз в минуту. Ёлочные иголки на полу. Москва за стенами подъезда — спала, не зная, что двадцатое декабря уже наступило, что выборы прошли, что результаты зафиксированы, что через одиннадцать дней по телевизору должно