Агент: Ошибка 1999 - Денис Вафин

Калькулятор, ты чего? Какой год у тебя на чертеже?

Ошибка. Коррекция. Вниз

Три слова. Антон побежал вниз. Выскочил через парадную. Двор тёмный, снег скрипит под ногами, фонарь качается, тень мечется. К арке. Через арку на улицу. Люди. Метро рядом. Толпа у входа — декабрьская, в шапках, с пакетами, с мишурой. Антон вошёл в толпу и растворился. Сердце стучало так, что слышал зубами.

Наверху хлопнула дверь. Чужой голос — спокойно, будто не в погоне, а по делу:

— Во двор.

Антон не обернулся. Не оборачиваться. Правило номер один. Обернёшься — замедлишься, лицо к свету, запомнят. Не оборачиваться. Идти. Толпа у метро приняла его — втянула, как река втягивает ветку, и понесла, и через минуту он был никем, одним из тысяч людей в куртках и шапках, с пакетами и без, с лицами и без.

Ушёл.

Это был девятый день.

До этого были другие. Они смешивались. Один ночной звонок можно было списать на случайность. Но звонок, вторая кожанка и спокойное «Во двор» за спиной — уже нет.

После общаги Тимура — рассвет четвёртого декабря, мороз, минус семь, забор с дыркой за мусорными баками, двор, улица, метро в половине шестого. Первый вагон полупустой, уборщицы и рабочие в оранжевых жилетах. Антон сел в угол, прижал к себе рюкзак с тем, что осталось от жизни: свитер запасной, зубная щётка, паспорт, деньги в конверте, перчатки с дыркой на большом пальце.

Потом — дни. Которые не были днями. Были перемещениями.

Пятое декабря: утро на Курской, кофе из автомата, горький, восемь рублей. Холодные руки на горячем стаканчике. День — кольцевая, тридцать минут круга, греться. На третьем круге контролёр посмотрел, и Антон вышел на Комсомольской. Вечер — подъезд, шарф вместо подушки, батарея тёплая, если повезёт.

Шестое: то же. Только автомат сломан.

Седьмое-восьмое-девятое: то же. Только подъезды разные. Кодовый замок на Таганке — Антон вошёл за жильцом. Батарея холодная, не топят. Сидел в куртке, дышал в ладони.

Иногда электричка. Рязанское направление: Москва — Раменское, час в одну сторону. Два часа тепла. Вагон гудел, пахло мокрой шерстью, чужими ботинками, дешёвыми сигаретами. «Осторожно, двери закрываются» — единственный голос за весь день, не считая Агента. Сидел у окна: Подмосковье, серое, плоское, заборы, дачи, гаражи, берёзы без листьев. На обратном засыпал. Просыпался на Казанском. Вставал. Холод.

Один раз — интернет-кафе на Тверской. Пентиумы, громоздкие мониторы с выпуклыми экранами, двадцать рублей час. Антон сел за компьютер и просидел четыре часа, не открыв браузер. Сидел в тепле, перед светящимся экраном, и выглядел как клиент. Восемьдесят рублей. Четверть того, что ещё оставалось в рублях.

На восьмой день кожанка появилась второй раз. У метро Павелецкая. Тот же сутулый разворот плечей. Агент:

Повтор объекта. Случайность 12%

Антон свернул в толпу. Через день, на Комсомольской, — третий раз. Ближе. Снег скрипел под чужими ботинками за спиной, в такт его шагам. Не оборачивался. Правило номер один. Ушёл через переход, сменил линию.

Агент помогал. Как мог.

налево. Двор. Ждать.

Метро. Кольцевая.

Стой.

Идти.

нет.

Телеграфный режим: одно слово, два, три. Каждое стоило телу энергии, которой не было. Иногда Агент был прав, и Антон сворачивал за угол за секунду до того, как из-за другого угла выходил мужик в кожанке. Иногда нет. Восьмого декабря — подземный переход на Лубянке: существовал, но закрыт на ремонт. Антон упёрся в решётку с замком и развернулся. Девятого — арка во дворе, заваренная стальным листом. Десятого — станция метро «Трубная», пустой участок земли за забором. Камеры, которых нет. Переходы, которые построят. Здания, которые перестроят. Антон платил коленями, временем, адреналином.

Три следа за спиной. Три разные причины. Кожанка — похоже, Михалычевы. Уже дважды подтверждённая, один раз, видимо, пропущенная. Банк — цепочка к Серёге: служебный файл, след в логах доступа, от терминала к модемному входу, от него к Фидо-узлу, от узла — к Антону. Третий он называл только мысленно: ФСБ. Не потому что знал. Потому что после АТС, чужих гейтов, диспетчерских входов и маршрутов, которые он перенаправлял собственными пальцами, любое спокойное лицо у стены превращалось в это слово. Они могли не знать друг о друге. Пока.

Примерно седьмого декабря пришёл ещё один операторский промпт. Агент перевёл — телеграфная компрессия:

Оператор.

найти агента. Задержка критична

Антон: «Он что, меня ищет?»

нет.

Ищет не тебя. Своего «агента». не различает

По прошлым промптам Антон представлял этого «агента» там, куда входят по пропускам и говорят через закрытую связь. Не знал — фидошник с тремором, в чужом подъезде, пятнадцать рублей в кармане.

Десятого декабря — ещё один. Агент перевёл:

Оператор.

Раздражён. Цитата: "ПОЧЕМУ АГЕ□Т □Е ВЫПОЛ□ЯЕТ БАЗОВЫЕ ФУ□КЦИИ."

Антон сидел в пустом подъезде на Сретенке и сказал вслух, тихо, в стену: «Он не знает. Правда не знает, что его “агент” прячется в чужих подъездах и ест хлеб с маргарином.»

До сих пор Антон представлял Оператора — кем? Холодным профессионалом. Политтехнологом. Стратегом. Человеком за столом в чистой комнате, с экранами, с данными, с планом и бюджетом. Кем-то вроде Михалыча, только умнее и дальше. Кем-то, кто знает, что делает.

Теперь — трещина. Оператор был раздражён. Не зол, раздражён. Разница: злость — когда знаешь причину и хочешь наказать. Раздражение — когда не знаешь и хочешь, чтобы просто заработало. Антон узнал этот тон. Слышал от десятков клиентов в типографии. «Почему не печатает? Вчера печатало!» Тот самый голос. Та самая интонация. Человек, который поставил программу, не прочитал инструкцию, и теперь орёт на техподдержку. Оператор не знал, что его «агент» прячется в чужом подъезде с пятнадцатью рублями в кармане. Знал только, что Агент не отвечает.

Двенадцатое декабря. Вагон метро, синяя линия, после побега из подъезда с призрачным пожарным выходом. Антон сидел, руки на коленях. Руки тряслись — тремор стал постоянным, не проходил даже в покое, жил в пальцах как фоновый процесс. Колено болело — ударил на лестнице, бетон, угол ступеньки. Не сломано — ушиб, хромать будет дня два.

Рядом женщина с пакетами. Новогодние: мишура торчала из одного, мандарины в сетке из другого. Запах мандаринов дошёл до Антона, тонкий, сладкий, зимний. Декабрь. Скоро Новый год. На каждом столбе — предвыборные плакаты: «Единство» с медведем, «ОВР», «КПРФ» с красными буквами, «Яблоко» — всё это было фоном, как реклама в метро, которую перестаёшь замечать через