Агент: Ошибка 1999 - Денис Вафин

нет. Он был тем, кто чинит, а не тем, кто отбивает текст как машинистка.

Он почему-то подумал, что будет особенно смешно, если именно сейчас эта клятая «Й» залипнет посреди самого незаконного слова в его жизни.

Голова не болела. Это тоже был знак.

Антон нашёл нужный рекламный блок. Белое поле между скучной молодёжной программой и ещё более унылой торговлей.

Оригинальный файл для Михалыча лежал тут же, нетронутый, как и обещала штука. Вот это бесило отдельно: она всё выстроила аккуратно. Не ломай работу хозяину, просто сделай рядом вторую, плохую реальность.

— Курсор на месте.

Первое предложение появилось в прямоугольнике:

Граждане России, настало время взглянуть правде в глаза.

Он набрал. Медленно, как всегда, четырьмя-пятью пальцами. Потом второе. Следом третье. Обычная кислота про реформы, хаос, украденное будущее. Так писали сотни газет. Ничего уголовного. Пока.

Он печатал примерно сорок слов в минуту, если не торопили. Не слепым методом. Не особенно красиво. Достаточно, чтобы делать работу. Набор никогда не был его сильной стороной. Оттого происходящее казалось ещё подозрительнее: штука полезла туда, где он был слабее всего.

Любая оппозиционная газета девяносто девятого так умела: сначала тоска по обещаниям, потом слово «народ», потом лёгкий яд в сторону власти. Если бы всё ограничилось этим, можно было бы даже назвать это работой.

Четвёртое предложение было уже жёстче.

Пятое — хуже.

— Стой, — сказал Антон.

Прямоугольник замер.

— Это уже не «усиливает». Это меня под статью, а Михалыча — на серьёзный разговор. Ты понимаешь, что такое призыв?

Уточнение термина «призыв» запрашивается?

— Я понимаю. Это ты не понимаешь. У нас за такие бумажки не спорят — приходят.

Команда получена от Оператора.

Вариативность ограничена.

Риторика должна выйти за рамки допустимого.

— Для кого допустимого? Для вас там? Меня здесь сажать будут.

Он и статьи-то не помнил толком. Двести восемьдесят? Двести восемьдесят вторая? Какая разница. Он знал только простое правило девяносто девятого: некоторые бумажки лучше не печатать, если хочешь потом вернуться домой.

Оператор классифицирует риск как приемлемый.

— Оператор не сидит в подвале на Бауманской. Оператор не объясняет моей сестре, куда я делся.

Если дело пойдёт плохо, Михалыча сначала вызовут на разговор. Потом вспомнят, кто в ту ночь сидел за машиной. Потом всё это дойдёт до Кати — не через официальную бумагу, а через пустую квартиру и чужие голоса у двери.

— Оператор не может зайти со мной в камеру. Не может сидеть рядом в СИЗО и рассказывать, что риск был приемлемый.

Он сам удивился, что сказал это вслух так ровно. Обычно такие мысли живут где-то под грудной клеткой, вместе с мусором, и наружу не выходят. Но штука говорила о риске как о расходнике, и от этого хотелось отвечать грубо и точно.

Прямоугольник промолчал.

— Давай я напишу помягче. Скучно, легально, но сработает. «Честные выборы». «Власть должна услышать народ». Газеты так делают каждый день.

Предложение зарегистрировано.

Передача в обратный канал невозможна.

Оператор не принимает коррекций от носителя.

— А если я просто откажусь?

Последствия:

1. отказ носителя будет зарегистрирован.

2. возможна смена параметров симбиоза.

3. возможны вспомогательные методы.

— Вспомогательные методы — это боль.

Подтверждаю.

— А если я сам сделаю так, чтобы не мог печатать?

После этого в основании черепа что-то щёлкнуло. Не больно. Хуже.

носитель находится в нестабильном эмоциональном состоянии.

Рекомендация: стимуляция.

И сразу стало тепло.

Сначала — просто тепло, будто кто-то подул в затылок.

Потом сердце пошло быстрее. Кровь ударила в виски и пальцы. Усталость, бетон, недосып, пустой желудок — всё осталось, но ушло на второй план, как мебель в тёмной комнате. Клавиатура приблизилась. Лампа над столом стала резче. Радио сверху провалилось куда-то далеко.

Он ухватился за Катю, как за поручень. Чертаново. Шестнадцать лет. Пылесос вчера. Лёша в очках. Образ всплыл и тут же ушёл в сторону. Не потому, что стало всё равно. Потому, что мозгу велели заниматься не этим.

Он заставил себя повторить — нарочно. Катя, мать, Барнаул, виза, Калифорния. Всё было на месте — но словно по ту сторону стекла. Не исчезло. Просто перестало иметь право голоса.

Ладони, только что холодные после воды, стали тёплыми и влажными. Мышцы плеч и рук налились готовностью, которой Антон за собой не знал. Его потянуло что-то делать. Всё равно что. Хоть печатать, хоть таскать бумагу, хоть крутить вал. Лишь бы не сидеть неподвижно.

Зрение сузилось. Боковое поле расплылось, центр стал острее. Клавиатура лежала перед ним так ясно, будто её подвинули ближе. Даже прямоугольник в углу стал чётче. Всё остальное отступило.

Шум сверху — радио, шаги, скрип стула — не исчез, но потерял вес. Слышно было всё, важным осталось одно. Антон вдруг понял: ему оставили только узкий проход вперёд. Всё по сторонам никуда не делось. Просто перестало иметь значение.

— Ты мне что сделал?

Усиление симпатического тонуса.

Плюс дофаминовый сдвиг приоритетов.

Плюс лёгкое сужение внимания.

— Три штуки сразу?

Три гарантируют результат.

— Убери.

Естественный спад через 30-90 минут.

— Сейчас убери.

не подлежит отмене.

Антон встал. Даже сделал шаг от стола. И вернулся обратно. Ноги слушались. Просто команда «уйти от клавиатуры» вдруг стала слабее любой другой. Сесть было важнее. Печатать — важнее всего.

Он сделал второй заход. Переставил ногу, выровнял плечо, уже почти повернулся к двери — и опять сел. Не как марионетка, которую дёрнули. Хуже. Как человек, который сам внезапно решил, что так разумнее.

Вот этого Антон и не умел объяснить. Если бы штука дёрнула мышцы напрямую, было бы легче. А тут его просто перенастроили.

Руки лежали над клавишами тёплые, ровные, готовые. Плечи налились чужой собранностью, которой у него не бывало даже после трёх кружек кофе. В голове появилась ясность. Не своя. Взятая взаймы. И где-то внутри, под ужасом, сидело ещё кое-что постыднее: это было удобно.

Антон попытался подумать о другом. О том, чтобы просто сесть на пол. О том, чтобы разбить клавиатуру. О том, чтобы выбежать наверх и закричать тёте Зине. Все эти мысли приходили, как слабые рекомендации, и тут же тонули. А слово «печатать» оставалось единственным приказом в системе.

Боль понятна. Хуже было другое: штука давала ему версию самого себя, которая работала лучше. И часть его сразу захочет именно этого обратно.

— Ладно, зараза,