Стеклянные дома - Франческа Рис

Олуэн немного успокоилась. Первой прибежала Тануэн – прыгучая и неожиданно приветливая.

– Ty'd yma[66], Тануэн, – крикнула Ангарад, выходя из дома с чайным подносом.

Безупречно послушная собака немедленно бросилась через сад и тут же потрусила обратно – рядом с хозяйкой. Ангарад поставила чай и тарелку с печеньем на одну из сырых зеленоватых досок, из которых был сколочен стол.

– Дорогу нашли без проблем? – спросила она.

– Да, все в порядке. Я здесь в детстве часто бывала, – сказала Олуэн, чтобы напомнить, что, несмотря на произношение, она – из местных.

– Вы родом из Клуйда, кажется?

– Да, правильно.

– Замечательно. Там очень красиво. Холмы… А теперь, значит, перебрались в Лондон?

– Да, уже давно, – ответила Олуэн, опуская факт наличия Ти Гвидра.

Ангарад потянулась за печеньем со сливочной начинкой и начала рассказывать про свою младшую дочь, которая недавно переехала в «сомнительную съемную квартиру в Камберуэлле[67]». Завершив рассказ, она вздохнула:

– Вот уж не думала, что они способны стать еще хуже.

Под «ними» она подразумевала домовладельцев, власть имущих – незримые, призрачные силы, которые готовы на все, лишь бы загубить жизнь молодым и бедным. Олуэн сделала сочувствующее лицо и изящно извлекла из кружки чайный пакетик. Они еще какое-то время вели подготовительную светскую беседу, пока наконец, выдержав положенное по этикету время, не перешли к делу. Олуэн даже достала тетрадь – для солидности.

– Так вы, значит, в восьмидесятые занимались политикой, да?

– Не только в восьмидесятые. Всю жизнь, с колыбели. Мои родители оба состояли в Партии Уэльса и «Обществе валлийского языка» – с самых первых дней. Я помню, как они участвовали в демонстрациях против затопления Триверина, когда я была еще маленькой, и как выступали против инвеституры принца Чарльза. Во времена моего детства велась серьезная борьба за то, чтобы валлийский язык не уступал по статусу английскому, но дело было не только в этом: мои родители были еще и социалистами.

Ангарад в общих чертах обрисовала Олуэн свою политическую историю.

– Когда начались поджоги, мне было двадцать с небольшим. Ведь вам для фильма именно этот период интересен, да?

– Да… Ну, среди прочего. Фильм не о поджогах как таковых, они мне нужны для фона. Пока идут поджоги, главный герой… – она помедлила: – Ну, он как бы разбирается с собственными проблемами. Поджоги – это часть сюжетного ландшафта. Или, не знаю, правильнее сказать… – одна из линий?

Ангарад скептически кивнула, и Олуэн пожалела, что свела к эстетическому приему то, что очевидно составляло огромную часть прошлого этой женщины.

– Вообще нельзя сказать, что этот фильм о чем-то. Это экспериментальное кино. Просто мне захотелось, знаете, подойти к делу ответственно и поговорить с людьми, которые действительно принимали в этом участие.

Ангарад не понравилась формулировка Олуэн, и она неодобрительно щелкнула языком.

– Я домов не поджигала – если вы сделали такое заключение из моего рассказа.

Олуэн почувствовала, что краснеет.

– Нет-нет, конечно, я не это имела в виду. Не беспокойтесь, такое я не стала бы… ну, я о таком даже спрашивать не стала бы.

– Но меня, как это ни смешно, все равно арестовали. Уже позднее, когда я вернулась домой после университета.

– Арестовали?

– За то, что я написала стихотворение, – представляете? Сразу после того, как рядом с Лланбедрогом сожгли летний домик. Я написала стихотворение, в котором, ну, недостаточно критически отзывалась о llosgi tai haf. А в те времена за что только не сажали. Они были в отчаянии, потому что никак не могли поймать ребят, которые на самом деле этим занимались. А мы все их поддерживали. Полицейским никто из местных, понятно, не помогал.

Она потрепала мех у Тануэн на макушке и сказала ей что-то на валлийском.

– Полицейские вели себя не лучшим образом, судя по тому, что я успела об этом прочитать, – сказала Олуэн.

– О да, они вели себя отвратительно. Подло. Подбрасывали улики, держали людей за решеткой дольше, чем это разрешено, устраивали слежки… За моим бывшим парнем очень долго следили – чтобы просто его запугать. А потом все-таки арестовали его по какому-то абсолютно идиотскому обвинению. Это был настоящий позор. Ужас.

– Могу себе представить.

– Активисты были готовы к тому, что их могут арестовать. В этом заключалась суть нашей деятельности. Те, кто состоял в «Обществе валлийского языка», даже старались, чтобы их арестовали, – ведь это давало возможность заявить о себе. Но здесь дело обстояло иначе, полицейские действовали агрессивно и исподтишка. – Она наморщила нос. – Бедняга Эвион… Знаете, ведь он после этого так толком и не оправился. Когда за тобой ведется слежка, развивается паранойя. Я часто думаю, как он там, что с ним стало после того, как он отсюда уехал…

Олуэн отхлебнула чая.

– Кстати, один из моих вопросов был как раз об этом. Ну, о нечестной работе полиции.

– А разве бывает такая вещь, как честная работа полиции?

Олуэн опять покраснела.

– Очень давно, когда я еще была подростком, родственник одного моего друга нам рассказывал, что его как-то в юности полицейские пытались завербовать в качестве осведомителя.

Ангарад смахнула крошки со стола в подставленную ладонь.

– Весьма вероятно, что так оно и было.

– Правда?

– О, тогда каких только стукачей не встречалось. Ведь в политике всегда так. У нас был один парень, приходил несколько раз к нам на собрания – и мы все понимали, что с ним дело нечисто. Забавный тип. Им ведь платили, прямо в полиции. Одному из наших двадцать фунтов в неделю предлагали. И агенты под прикрытием у них тоже были, – с улыбкой добавила она. – Видимо, поэтому с вами никто не хочет разговаривать. Слишком все это живо в памяти.

Ангарад свистнула собаке, которая исчезла где-то на другом конце сада.

– Чертова псина, наверняка валяется в лисьем дерьме. Ych a fi[68], Тануэн!

Примерно через час, перед самым уходом Олуэн, Ангарад скрылась в доме и вернулась с фотографией в рамке.

– Вот, смотрите, это замечательная иллюстрация к моему рассказу.

Фотография была черно-белой, и, судя по одежде и прическам, снимок сделали в конце шестидесятых. На фоне дома, облепленного серой галькой, стояли два ребенка, а в окне дома был натянут плакат с надписью CARLO CER ADRE. Олуэн прочитала себе под нос валлийские слова. Cer adre. Она представила их себе, написанные мелкими буквами черной ручкой. Перед глазами возникла открытка с Вестминстерским мостом.

– Что это значит? – спросила она.

Ангарад улыбнулась, глядя на фото.

– Это перед самой инвеститурой Чарльза. Вот это я, а это мой брат. Карло – так мы в Уэльсе называли принца Чарльза. Как в песне Дэфидда Ивана, знаете?

Олуэн притворилась, будто знает.

– А cer adre?

Ангарад снова щелкнула языком, и Олуэн легко представила ее в роли беспощадной университетской преподавательницы, наводящей ужас на студентов.

– Вам, моя дорогая, надо бы освежить в памяти