Стеклянные дома - Франческа Рис

закрытости Гета не осталось и следа. Сейчас он выглядел точь-в-точь как тогда, в их юности. Олуэн даже не верилось, насколько живой она себя ощущала. Она взяла его за руку и вдруг, потянув за собой, увидела Мег: та сидела у бара и смотрела на них. И в том, как она на них смотрела, было что-то такое, что грозило испортить красоту момента. Олуэн было замешкалась, но потом решила ей улыбнуться. Неважно, что там думает Мег. Неважно, что думают вообще все. Олуэн не за тем вернулась в город.

Ну и все равно примерно в это время Меган, видимо, ушла, потому что, когда они с Гетом в следующий раз подошли к бару, ее нигде видно не было, и Олуэн выдохнула с облегчением. Потом она думала: того, что произошло после закрытия паба, не произошло бы, останься Мег до конца. Они бы что-нибудь придумали. Невозможно поверить, что во всем городе не было такси, тем более в пятницу вечером. Но Меган не было, и, когда прозвенел колокольчик, призывающий делать последние заказы, Гет, предлагая уже пойти, сказал:

– В таком состоянии тебе садиться за руль и ехать домой нельзя. Переночуешь у меня, ладно?

Он не ждал ответа, просто вывел Олуэн из паба, подталкивая ладонью, – практически так же, как несколько часов назад вводил ее внутрь. Олуэн чувствовала кожей жар – даже на улице, где уже похолодало: дело шло к полуночи. Воздух казался свежевыстиранным, а обилие жгучих звезд не поддавалось описанию: их серебристый свет лежал буквально на всем – на приземистых простых постройках, на припаркованных машинах, на милой башенке с часами, которую в детстве Олуэн считала гигантской, а теперь ощущение было таким, будто ее построили для кукол. Стоило отойти совсем чуть-чуть от паба, и становилось до того тихо – услышишь, как булавка упала. Они прошли через центр и двинулись к Клуйд-стрит. Олуэн решила, что лучше всего сейчас не думать о том, что делаешь, а просто идти. Пожалуй, на данном этапе она еще и не сделала ничего предосудительного. Об этом даже можно рассказать Джеймсу. Он был не из ревнивых, слишком высокого уровня развития. Джеймс будет только рад, что она не поехала обратно в деревню после джина – сколько бы стаканов в ней сейчас ни бултыхалось. Иногда ей казалось, что Джеймс считает ее очень ярким человеком. И ему это, похоже, нравилось – нравилось думать, что его «творческая жена» имеет такой «творческий нрав». Так что он будет только рад, что Гетин о ней позаботился.

Они заходили в ту часть города, которую в детстве Олуэн считала небезопасной, – теперь об этом смешно было вспоминать: все здесь казалось таким по-сельски милым и безобидным. Она больше не могла воспринимать город таким, какой он есть.

– Так все это странно, скажи?

– Что странно? – спросил он. Они шли совсем рядом, и время от времени ее голая рука касалась его.

– Разве не странно, что я останусь у тебя на ночь?

Он ответил, не глядя на нее:

– Я лягу на кушетке.

– Не придумывай.

Они вышли на Кей Горсав, и Гет принялся рыться по карманам в поисках ключей. Олуэн стояла на бордюре под отрезом молочно-белого света, колоколом свисающим с единственного горящего фонаря, – она делала это осознанно, режиссируя сцену, – и, когда ключи наконец оказались у Гета в руке, он помедлил, поднял глаза, посмотрел прямо на ее лицо, посмотрел как-то чересчур долго и пристально. Олуэн подумала, что, будь она более порядочным человеком, она отвела бы взгляд, но она вместо этого позволила губам приоткрыться – совсем чуть-чуть, как будто собиралась что-то сказать, – и продолжила смотреть Гету в глаза. Когда он шагнул вперед, их тела почти соприкоснулись – между ними осталось лишь пространство толщиной в листок папиросной бумаги. Воздух, которым оба дышали, заискрился от трения. Гет поднял руку и поднес к ее щеке. Олуэн закрыла глаза. В первую секунду его рот показался ей чужим и незнакомым, но потом, когда Гетин мягко раскрыл губами ее губы, одновременно притягивая свободной рукой все ближе к себе, впечатывая ее тело в свое, Олуэн вдруг вспомнила все-все на уровне мышечной памяти, которой уже в себе и не подозревала, и почувствовала, как становится податливой, тает.

– Я сейчас буду делать с тобой такое, чего здесь на улице делать нельзя, – сказал он ей на ухо с той грубой мужланской самоуверенностью, которая так привлекала ее в юности. Он сделал шаг назад, ключи брякнули в ладони. – Ты идешь?

Свет они включать не стали. Они даже не продвинулись дальше прихожей, успели только ногой захлопнуть за собой входную дверь. Сначала он раздел ее, и она успела подумать, интересно, помнит ли он, как сильно ей когда-то это нравилось, как заводил ее этот подчеркнутый перекос в соотношении сил. Он целовал ее шею, плечи; целуя, губами сталкивал с плеч бретельки платья и, когда оно наконец упало невесомым облаком к ногам, крепко стиснул ее бедра. Олуэн подняла на него взгляд, у Гета был такой вид, будто он вот-вот рассмеется. Он покачал головой.

– Мне этого очень не хватало. Не хватало нас с тобой. Я знал, что это случится. Понял, что это случится, как только коснулся твоего плеча сегодня в «Кабане».

– Я не должна это делать.

– Хочешь, чтобы я остановился? – Он обхватил ее лицо ладонями.

– Нет.

Он стащил с себя белую футболку и улыбнулся. На нем по-прежнему были рабочие ботинки. И сомнительных татуировок на теле прибавилось.

– Ты стал еще волосатее, – сказала она.

– Ты стала еще красивее, – сказал он. Его рука лежала на пряжке ремня. Он опять отступил на шаг. – Дай я на тебя посмотрю.

– Тут темно.

– Мне все равно видно.

* * *

Солнце встало беспощадно рано и разбудило ее. Еще не было пяти. Олуэн ощущала на лице какой-то особенно влажный воздух, а когда открыла глаза, прихожая оказалась залита грязновато-серым светом; свет был тупым и плоским и окрашивал стены и ужасный ковролин в тошнотворные тона. Пластиковое окно было забрызгано мелкими каплями дождя, и Олуэн вспомнила, как именно из-за такой погоды в детстве ей больше всего на свете хотелось отсюда уехать. Это была такая водянистая серость, из-за которой в памяти возникали заправочные станции в загородных торговых центрах и цветочные клумбы в провинциальных районах муниципального жилья. Радиоведущие утренних передач. Реклама залов для игры в бинго. Синтетический аромат разнообразных товаров субботнего утреннего потребления.

Они уснули около двух, после второго раза, и были настолько изнурены, что так там и остались – свернувшись в клубок на уродливом диване, который – Олуэн готова была поспорить – раньше являлся частью гостиного гарнитура матери Гета. Она села и оглядела депрессивную маленькую комнатку: интересно, не станет ли она в