Стеклянные дома - Франческа Рис

* * *

Она ждала его в начале шестого, но, когда без четверти пять вышла на веранду с чашкой чая, обнаружила, что он сидит к ней спиной и смотрит на озеро. У нее потемнело в глазах.

– Черт, твою мать, – выдохнула она, облив руки горячим чаем.

Гет медленно обернулся.

– Извини. Я тебя напугал?

Она прижала свободную ладонь к груди – стук сердца постепенно выравнивался.

– Господи Боже, как ты незаметно подкрадываешься. Где твой грузовик?

– Оставил на ферме. Захотелось прогуляться. Мы с Даном с забором рано управились, а Нию я долго не выдерживаю – мозг выносит. Как начнет говорить, не остановишь.

Олуэн опять чертыхнулась и посмеялась над собой.

– Извини, я просто в последнее время вся на нервах.

Она хотела посмотреть, как Гет отреагирует на эту информацию, но он и бровью не повел:

– Тут, наверное, бывает жутко, если все время в одиночестве.

Олуэн продолжала вглядываться в его лицо, но оно оставалось бесстрастным.

– Так что ж, – сказал он.

– Так что ж, – отозвалась она.

– Нальешь мне тоже? – он кивнул на ее чашку.

Она сходила в дом и вернулась с заварочным чайником. Какое-то время они сидели в некомфортной тишине, которую в любой другой ситуации Олуэн считала бы своим долгом чем-нибудь заполнить. Но на этот раз она решила этого не делать – хотелось вынудить его сделать первый ход.

– Я много думал про субботу, – сказал он наконец.

– Ага. Я тоже.

Теперь, когда Гет был рядом, подозрения, которые Олуэн вынашивала последние несколько дней, представлялись ей все более и более абсурдными. Она смотрела, как он сидит, глядя на озеро: ноги – широко раскинуты, руки – на бедрах, на лице – солнце, и думала о том, что он всегда был простым и понятным. Город, как и любой другой маленький городок, вечно бурлил интригами и сплетнями, но у Гетина просто не было необходимого для этого заговорщического гена. Олуэн попыталась представить себе, как он сидит в кабине своего грузовика и пишет анонимные письма. Ну это полный бред.

– Что ты думаешь о принце Чарльзе? – спросила она.

– О принце Чарльзе?

– Ну, знаешь, сын королевы.

Он засмеялся:

– Ага. Я типа в теме, кто он такой.

– И что же ты о нем думаешь?

– Пф-ф-ф. Да ничего особенного, если честно.

– Ты знаешь песню Дэфидда Ивана о нем? «Карло»?

Гетин расхохотался.

– Iesu mawr, ну ты, я смотрю, реально решила интегрироваться! Слушаешь Дэфидда Ивана. Твоя шестнадцатилетняя версия этого не одобрила бы.

– Люди взрослеют. А подростки считают себя слишком умными, знаешь?

Он улыбнулся.

– Я в понедельник встречалась с одной женщиной, она мне рассказала, что, когда в шестидесятых проходила церемония инвеституры, тут было много протестов.

– Ну да. Наверняка.

– А ты как относишься к тому, что он стал принцем Уэльским?

Гет уставился на нее в изумлении:

– Честно говоря, мне насрать, стал он им или не стал. В моей жизни это ничего не меняет.

– Она показала мне фотографии, где они с братом маленькие, и там в окнах плакаты с надписью «УБИРАЙСЯ»… – Олуэн искоса следила за его лицом. – Как там это будет? На валлийском?

Он зевнул.

– Cer adre, – сказал как ни в чем не бывало.

– Cer adre? – переспросила она.

– Ага. Da iawn, ti[69].

Он закрыл глаза. Запрокинул голову, чтобы в полной мере насладиться ласковым сиянием солнца.

– Ты завела разговор про принца Чарльза, потому что не хочешь говорить про то, что произошло в субботу?

Она открыла рот. Снова закрыла.

– Ну а что, неплохая стратегия. А принц – ну, не могу сказать, что у меня на него стоит. – Гет опустил спинку кресла так низко, что уже почти лежал. – Черт, как же здорово опять здесь оказаться, – со вздохом произнес он. – Но ты, типа, не переживай и все такое. Я в курсе, что ты замужем. Ну, выпили лишнего, а после такого чего не бывает, правильно? Но я не хочу, чтобы ты по этому поводу нервничала. Ты же это понимаешь?

Он приподнял правое бедро, чтобы забраться в задний карман. Папиросная бумага, табак, фильтры. Олуэн бессмысленно смотрела на пачку фильтров, из которой Гет вытряхнул один белый цилиндрик на ладонь, и перед глазами снова возникла пепельница – до того, как она вытряхнула ее содержимое в мусор. Ржавые, кирпично-красные концы. Она чуть не расхохоталась над тем, насколько это было очевидно. Гетин никогда не курил сигарет без фильтра.

Теперь он выпрямился в кресле и смотрел прямо на ее лицо.

– Так, ну, я смотрю, тебя все равно что-то беспокоит. Ты же не думаешь, что я поступлю с тобой, как Шэрон Стоун в том фильме?

– Ты про фильм с Майклом Дугласом? Тогда ты имеешь в виду не Шэрон Стоун, а Гленн Клоуз[70].

Гет ухмыльнулся.

– Ну ты всегда была самой умной. – Он лизнул край бумажного листка, чтобы заклеить сигарету. – Может быть, госпожа хозяйка дома позволит мне искупаться? Или как?

В этом было что-то сверхъестественное – притворяться, будто не смотришь, как Гет раздевается, а потом видеть, как он готовится к прыжку: осанка все та же, да и вообще все совершенно такое же – от костяшек пальцев до связок ахилловых сухожилий, напрягающихся, когда он перекатывается с пяток на подушечки стоп. Видеть, как его тело разрывает бархатную поверхность воды, а звук такой, будто разбивается стекло, и вот в самом деле они – осколки жидкости – переливаются на солнце. Слышать, как его голос взмывает воем от холодного шока, видеть, как он полностью исчезает под водой, а потом возникает снова, восторженный, с волосами, сияющими, точно нефть, с зубами и глазами – такими белыми на фоне смуглого лица. Казалось, годы съеживаются, складываются гармошкой. Но еще сверхъестественнее было самой принимать участие в этом путешествии во времени, а не просто за ним наблюдать: раздеться до белья (в конце концов, чего он там не видел) и броситься в воду вслед за Гетом. Олуэн подплыла к тому месту, где он плескался, где серо-голубой цвет озера и темное золото его кожи казались перенасыщенными, слишком яркими – будто цвета пленки Kodachrome. Неприкрытая сила предвечернего солнца создавала ощущение передержки экспозиции, отчего Олуэн отчетливее прежнего казалось, будто она вплывает в фотографию, в снимок, сделанный в прошлом.

* * *

– Обожаю эту песню.

Настал вечер, еще не стемнело, но похолодало. Они выпили уже по паре бутылок пива, Олуэн чистила в кухонной раковине мидий.

– Я знаю. Помню.

В первый раз он вошел в дом неохотно, ей пришлось настоять. Когда переступал порог кухни, выглядел каким-то взъерошенным. Не поднимал глаз от пола и производил то же впечатление, какое производят все высокие мужчины в тесных помещениях: как будто одного их присутствия здесь довольно, чтобы что-нибудь опрокинуть. Его дискомфорт бросался в глаза и был почти физически ощутим. А во взгляде читалась