На коне бледном - Энди Марино

впервые за три года отважилась выйти из дома в город. Взяла кучу красок и кистей и отправилась на западную окраину Мейн-стрит, туда, где расположены исторические здания. Типография, здание суда. Таблички «Здесь ночевал Вашингтон» и тому подобное дореволюционное туристическое дерьмо, исторические вехи. И вот прямо сейчас она начинает рисовать мурал на стене старой голландской реформатской церкви. На здании, которому три с лишним сотни лет. Она просто начинает красить его как забор, даже не переодев свои чертовы пижамные штаны и толстовку… Сначала никто ничего не заметил, потому что была середина ночи. То есть она несколько часов непрерывно работала, и, когда наступил рассвет, мурал уже был довольно большим. Город начал просыпаться, заниматься своими делами. Ты никогда не жила в провинции, но представь, как неприятно было местным жителям, привыкшим, что дни текут своей чередой, начать свой день с того, чтобы выйти на улицу и увидеть, как Бетси Ларкин портит стену городской достопримечательности огромной импрессионистской картиной, изображающей лицо Большого Тома.

– Невероятно. – Аша подкрашивает губы блеском из золотого тюбика. – Ты довольно подробно описал психологическую подоплеку.

– Короче, как бы то ни было, Крупп совершенно взбесился и орал мне, что я немедленно должен притащить сюда свою задницу, просто запрыгнуть в такси и сказать водителю, чтобы двигался по шоссе восемьдесят семь, и даже не пытался попасть на поезд, потому что мурал и вандализм над историческим зданием – это полбеды. Я спрашиваю, а в чем же вторая половина? Он говорит, ты просто должен это увидеть. Я говорю, почему никто не остановит ее? Он говорит, ты просто должен сейчас же приехать сюда. В общем, я мчусь обратно на север штата настолько быстро, как только могу, – и это реально была самая дорогая поездка на такси в моей жизни: из Бушуика прямиком в голландскую реформатскую церковь в Уоффорд-Фоллс. Я прибываю сюда, уже полдень, а она все еще занята тем же. Лихорадочно рисует, как одержимая. И все дело было в том, что сходство с ним, с нашим отцом на ее портрете, было невероятным. Он просто смотрит со стены церкви – куда-то мимо меня, на что-то невидимое, как делал всегда. Это было потрясающе… В те дни я как губка напитывался искусством. Не то чтобы я ходил в колледж, чтобы обучиться всему этому дерьму, нет. Я просто посещал Метрополитен, Музей современного искусства, музей Уитни, и всякие галереи, и какие-то андеграудные заведения, где в одной комнате проводились хардкорные шоу, а в другой стояли предметы искусства. Я просто все впитывал. Мне было все равно, на что пялиться: на старых мастеров или разглядывать подделки граффити Баскии в душном подвале в Восточном Уильямсберге.

Аша потягивается и вновь скрещивает ноги, кладет руки на колени.

– Ты видел много произведений искусства, вот в чем суть.

Ларк кладет книгу Хоппера на пол и наклоняется вперед, упираясь взглядом в расширенные зрачки Аши. Он словно заклинает ее.

– Но я не видел ничего подобного. И дело было не только в том, что я никогда не видел ничего подобного, скорее можно сказать, что я никогда ничего подобного не чувствовал. Мне очень трудно передать словами, что она смогла донести до меня своим муралом, но я почувствовал все, через что она прошла за последние несколько лет, находясь наедине с ним в доме. Гипнотическое безразличие. Меня как будто отфильтровали через его глаза, и я видел лишь пустоту. Бетси каким-то образом дала мне возможность заглянуть к нему в голову – как будто она столь эффективно включила всю возможную эмпатию, что я увидел мир так же, как он. И то, как он смотрел на вещи, заставило меня почувствовать, что я просто ничто, и весь мир ничто, и нет никакого смысла ни в чем, и на любую попытку любить и ненавидеть можно ответить простым пожатием плечами… Это была какая-то патология, и это было так печально. У меня никогда не было мыслей о самоубийстве, но в тот момент, когда я стоял там, на тротуаре, меня захлестнула мысль, что, наверное, стоит покончить со своей жизнью. И за этим последовала мысль, что, возможно, это слишком хлопотно и что проще просто продолжить жить. Так что, пока я безостановочно работал в городе и, встретив тебя, начал продавать скульптуры, Бетси просто впитывала ужасную пустоту моего отца.

За пределами дома совершенно темно. С того места, где он сидит, часовые из проволоки и древесины практически не видны. Аша, гораздо более терпеливая и уступчивая, чем он привык ее видеть, кивает, подсказывая, что он может продолжать.

Ларк сглатывает. Сердце бешено колотится.

– Даже рассказывая тебе все это сейчас, я чувствую ту нахлестывающую на меня волну страха. На что, должно быть, похожа такая жизнь, как у него. Цвет, насыщенность, громкость всего в жизни выкручены на минимум.

– И вот ты стоишь там, около церкви… – подсказывает ему Аша.

– Верно, и вот тогда я вижу то, что Крупп просто не смог описать по телефону. Кажется, будто половина этого проклятого города выплеснулась на церковный двор и захлестнула все тротуары, дороги. Здесь стоят целые семьи. На улицах собралось несколько сотен человек. Сначала я подумал, что это какое-то безумие, все пришли, но никто ничего не делает, чтобы помешать ей портить эту истинную жемчужину архитектуры. А потом я понял, что они все в трансе. Они очарованы картиной. Загипнотизированы. Одержимы ею. Парализованы тем, что она создает прямо у них на глазах. Я начинаю чувствовать запах – люди усыкаются и усераются, потому что они часами простояли там, просто пялясь на стену. – Он думает об Эдди-Старьевщике. – Там стояла целая толпа маленьких детей на велосипедах, и все они были совершенно ошарашены и не в себе. Старики качались из стороны в сторону. Кто-то тихо стонал. Кто-то плакал.

– И что ты тогда делал?

– Я ни хрена не делал, – отвечает Ларк. – Я просто не мог. Я начал пробираться вперед через толпу, чтобы успокоить ее или оттащить в сторону, если это потребуется, но в этот момент я перестал дышать. Я не имею в виду, что у меня перехватило дыхание или сердце пропустило удар. В том, что тогда произошло, не было ничего метафорического. То, что делало мое тело для поддержания меня – потребление кислорода и все такое, – просто оказалось на паузе. Мурал как будто выключил меня. Дальше – все как в тумане. Я помню, как лицо отца обрело форму, и даже нашел какую-то красоту во всем том, что делала Бетси, я словно видел