Выберите цвет - Суванхам Таммавонгса

из телевизора, одетые в дорогущие костюмы, заранее знают ответы свидетеля на трибуне. Я вытягиваю то, что мне и так известно. Вытягиваю.

* * *

Спрашиваю Лили, не подстричь ли ей ногти на ногах.

Лили сидит надо мной, разглядывает свои пальцы – сверху вниз. Ей кажется, они и так короткие.

Оттуда, где ты восседаешь, конечно, кажется, хочу сказать я, но сдерживаюсь. Пальцы как пальцы. Вместо этого предлагаю все-таки подстричь. Свожу кончик большого пальца левой руки с кончиком указательного и показываю ей, сколько хочу срезать – совсем чуть-чуть.

Лили не замечает недостающий палец. Видит только пространство, которое я создаю теми, что у меня есть.

Она кивает.

Я тоже киваю и срезаю ноготь. Смотрю, как срезанный кусочек падает на пол. Срезаю с нее еще девять таких же полумесяцев.

Пристраиваю ее пальцы – один за другим – туда, где раньше был мой. Хорошо, когда есть свободное место. Можно работать быстро, как на конвейере. А клиенты даже не понимают, как мне это удается.

У Лили на правом колене – участок сухой кожи. Она расчесала его до красноты. Я достаю из корзинки мазь и втираю.

На левой ноге, с внутренней стороны, – полоска волос, которую она пропустила. Значит, бреется сама, бритвой, и торопилась. Может, мыло попало в глаз и сквозь потоки воды из душа она просто ничего не разглядела.

Она не боится щекотки.

Руки у нее сильные – будто она работает ими целый день. Спрашиваю, чем она занимается. Говорит – на ресепшене сидит.

У того, кто целый день стучит по клавишам, сидя за столом, между пальцами скапливается жуткое напряжение. Я задерживаюсь подольше, массирую эти места, потом – костяшки и ту мягкую область, которая позволяет большому пальцу двигаться. Каждый раз, когда я перехожу к следующему пальцу, чтобы нанести лак, она напрягается, и я напоминаю ей, что надо расслабиться.

Ной, которая пока что лишь наблюдает за процессом, выносит бутылки с водой и раздает клиенткам. Я говорю Лили, что поставила ее бутылку на кресло.

Перехожу к Лу, которой все еще занимается Энни, и начинаю подпиливать ей ноготь на большом пальце. Ноготь короткий. Пилка вскрывает кожу, кожа лопается. Выступает кровь.

Я прошу прощения.

Энни смотрит с удивлением – не ожидала от меня такой детской ошибки. Делаю вид, что ничего страшного не случилось, хватаю спирт и ватный диск.

Лу морщится.

Краем глаза замечаю – Лиззи смотрит на парк через дорогу. Поворачиваю голову к ней, а она, похоже, видит не парк, а что-то за ним. Чувствуется, как шестеренки у нее в мозгу вертятся, крутятся, мысль бежит вперед – а взгляд намертво прикован к этой дали.

Так выглядит человек, который думает о будущем. Обо всей своей оставшейся жизни. Я вижу, как меняются ее глаза. Кажется, они стали больше, но нет. Это слезы. Когда такое происходит, ты не спрашиваешь, что стряслось. Ждешь, что человек сам скажет. Я отвожу взгляд и поворачиваюсь к Лу.

Я думала, в салоне будет шумно, как перед важным боем. Все орут, накручивают себя в преддверии главного момента. Мёрч мне говорил: «Бояться нечего. Когда ты выходишь туда, на ринг, – ты уже победила. Победила, потому что вышла». Я думаю – может, сказать что-то такое, выдать какую-нибудь жизненную мудрость, – но это не имело бы смысла ни для кого, кроме меня самой. Странная тишина. Слышно, что происходит снаружи. Трамвай. Протяжный и теплый гудок – так гудят только грузовики.

Звонит телефон.

Я чувствую, как сердце бьется в груди, словно изнутри меня клюет голубь. Значит, сегодня я кому-то нужна.

10

Энни начинала в салоне «Птичка-SPA». Это заведение Рейчел, я там раньше работала.

Ну и название – «Птичка-SPA»! Я бы ни за что не догадалась, что там делают ногти. Решила бы, что это для попугаев или что туда зачем-то приносят птичек и зверушек. Что это груминг-салон какой-нибудь. Впрочем, если честно, это не так уж далеко от истины.

Моя бывшая начальница больше всего ценила тех, кто умел быть попугаем. Правила были просты: смотри, что она делает, говори, что она говорит, повторяй раз за разом. Не вздумай проявлять характер. А не то она выбьет из тебя эту дурь в два счета.

У Рейчел есть брат Реймонд. Ее саму, кстати, называют Рей. И вместе они – Рей-Рей. Они всегда были неразлучной парочкой. Рейчел умела поставить себя так, что тебе хотелось быть на нее похожей. Заслужить ее уважение, ее любовь. Такая, в общем, старшая сестра – если она за тебя горой, ты чувствуешь себя в этом мире под защитой.

Реймонд тоже был окружен этой защитой. Даже если он ее не хотел – она у него была. По праву крови. Реймонду не нужно было ее заслуживать, как всем нам. Даже если Рейчел подпускала нас близко, мы не получали того же, что он. Конечно, она умела создать ощущение, что ты – член ее семьи. Но как только ты устраивалась работать в другое место, уходила в свободное плавание, она тут же выбрасывала тебя из головы. Ты переставала для нее существовать.

Май говорит – это всё в прошлом. Прости и забудь. Ей легко рассуждать. Она там никогда не работала.

– Они тебе не нужны, – напоминала она мне не раз.

Ненавижу чего-то хотеть. А хотеть, чтобы тебя любили, – хуже всего. Зависеть от чужой доброты, от чужой щедрости.

– У тебя теперь свое место.

– Ага, только мне приходится всё тянуть самой.

Я понимаю, что это неправда, но не извиняюсь, хотя Май и не ждет извинений.

– Так даже лучше, – говорит она.

Семья. Кровь – вот что такое семья. Всё еще связаны, всё еще вместе. Ты должна уйти из дома. Должна выплыть сама, без семьи.

Я и выплыла.

У меня яйца побольше, чем у Реймонда, если уж по правде. Как он сжимается рядом с сестрой, как прячет мягкое брюшко – прямо мокрица, не человек. Делает всё, что сестра ему скажет. Без вопросов. Вот же тряпка.

Но вот руки у него золотые, черт возьми. Такие узоры выводит на ногтях – залюбуешься. У нас тут ничего такого. Только база. Зашли-вышли, зашли-вышли.

Так вот, многие из девочек, которых я взяла к себе, начинали у Рейчел. Все они поначалу немного дерганые, вздрагивают от малейшего шума. Кто-то заходит в салон – и они на секунду замирают, потом встряхиваются, приходят в себя.

Приходится напоминать: вы больше не там. Здесь безопасно. Звонит телефон. Они подскакивают. Таращатся на него, будто он живой и вот-вот взорвется, осторожно тянут к нему руку – и вдруг понимают, что ничего не случилось, можно просто ответить. Им приходится каждый раз заново вытаскивать себя из того ада, в котором им пришлось