Это - Фай Гогс
Это – роман, который не ждал успеха, но неизбежно произвел фурор. Скандальный. Нахальный. Безбашенный. Он не просто вышел – он ворвался в мир, швырнув вызов всем и сразу. Его ненавидят. Его запрещают. Поговаривают, что его автор, известный в определённых кругах как Фай Гокс, отсиживается где-то на краю цивилизации. Именно там и родился его дебютный роман, который теперь боятся печатать и цензурировать – настолько он дерзок и едок. Вы не готовы к этой книге. Она слишком смешная, слишком злая и слишком умная. Она заставит вас хохотать и одновременно задыхаться от возмущения. Вы захотите её сжечь… а потом, скорее всего, купите второй экземпляр. Готовы рискнуть? Тогда открывайте. Если осмелитесь. Джо, двадцатипятилетний рекламщик из Нью-Йорка, получает предсмертное письмо от своей тети, в котором та уведомляет его, что собирается оставить все свое весьма крупное состояние своей воспитаннице Лидии, о которой тот ничего не знает. В письме содержится оговорка: наследство достанется Джо, если он докажет, что Лидия — ведьма. Задача, с которой сегодня справилась бы даже парочка третьеклассниц, вооруженных одной лишь верой в силу слез и взаимных исповедей, на поверку окажется куда сложнее. Герою не помогут ни трюки с раздваиванием, ни его верная «Беретта», ни запоздалое осознание глубокой экзистенциальной подоплеки происходящего. «Это» — роман, написанный в редком жанре онтологического триллера. Книга рекомендована к прочтению всем, кто стремится получить ответы на те самые, «вечные» вопросы: кем, когда, а главное — с какой целью была создана наша Вселенная? В большом искусстве Фай Гокс далеко не новичок. Многие годы он оттачивал писательское мастерство, с изумительной точностью воспроизводя литературный почерк своих более именитых собратьев по перу в их же финансовых документах. Результатом стало хоть и вынужденное, но вполне осознанное отшельничество автора в природных зонах, мало подходящих для этого в климатическом плане. Его дебютный роман — ярчайший образчик тюремного творчества. Он поставит читателя перед невероятно трудным выбором: проглатывать страницу за страницей, беззаботно хохоча над шутками, подчас вполне невинными, или остановиться, бережно закрыть потрепанный томик и глубоко задуматься: «А каким #@ №..%$#@??!» Увы, автор не успел насладиться успехом своего детища. Уже будучи тяжело больным, оставаясь прикованным к постели тюремной лечебницы для душевнобольных, он не уставал твердить: «А знаете, что самое паршивое? Написать чертов шедевр и видеть, как эта жалкая кучка имбецилов, так называемое "остальное человечество" продолжает не иметь об этом ни малейшего понятия!»
Внимание! Аудиокнига может содержать контент только для совершеннолетних. Для несовершеннолетних прослушивание данного контента СТРОГО ЗАПРЕЩЕНО! Если в аудиокниге присутствует наличие пропаганды ЛГБТ и другого, запрещенного контента - просьба написать на почту pbn.book@gmail.com для удаления материала
Читать книгу "Это - Фай Гогс"
Великий инквизитор снова замолчал и застыл у скамьи с присяжными, упершись обеими руками в деревянное ограждение.
С самого начала процесса и вплоть до этого момента я не особо на него рассчитывал. Если уж мне, несмотря на все мои старания, не удалось поколебать веру этих людей в предикат безотносительной ценности земного существования, то куда там этому ряженному фигляру?
Но достаточно было взглянуть на моего адвоката, и надежда вспыхнула с новой силой! И без того маленький, теперь он казался еще меньше, сидел съежившись, как морская звезда под солнцем, и не сводил глаз с присяжных, от которых сейчас зависела его репутация – и моя несносная жизнь.
– Боже мой… только не… – прошептал он.
Я тоже посмотрел на них и побелел: скамьи за ограждением вдруг раздались вперед, назад, в стороны, ввысь, и предо мною предстали уже не двенадцать человек, а двенадцать колен израилевых, выстроенные нескончаемыми, идеально прямыми колоннами. Колонны эти уходили далеко за пределы видимого, постепенно растворяясь в мягком лучезарно-лазоревом свете. Ужасным же было то, что эта самая лучезарность никоим образом не отражалась на лицах этих людей. Темны они были, эти лица, темны и мертвенно неподвижны. Только их глаза, направленные на меня, горели лютой, обжигающей ненавистью!
Не в силах выдержать этот взгляд я отвернулся, но позади увидел нечто такое, от чего меня чуть не вывернуло наизнанку. Там были уже не колонны, но безбрежный океан ненавидящих глаз. Вдалеке, как крохотный островок надежды, возвышалась та самая гора, и на ее вершине… нет, это был не трон, не престол; это даже не крест, а ведь…
– Предикат, говоришь? – снова слышится шепот адвоката.
Но мне не до него. Волны ненависти с ревом накатывают на стены спешно воздвигнутой мною цитадели из ответного гнева, сопоставимого с мощью этого бушующего океана. Однако ненависти так много, что вскоре я почти перестаю сопротивляться. Удивительно, но этого «почти» все еще хватает, чтобы не уступить. Я вдруг чувствую необычайный покой, который одновременно и похож, и не похож на то спокойствие, которое я привык…
– Помнишь, я говорил тебе, что спокойствие – тоже эмоция? – продолжает шептать адвокат.
Странно, но что-то во мне все еще помнит. Это «что-то» можно назвать голым вниманием, чистейшим дистиллятом внимания, очищенным и от желания вспомнить, и от намеренного усилия, приводящего к вспоминанию. «Но, если это суд… – медленно всплывает в моем уме мысль – …значит где-то должен быть и судья…» – мысль уходит. Я не делаю ничего, чтобы удержать ее.
«Наверное, это внимание без тени усилия и есть цель. Только оно то единственно общее, что присутствует во всех сюжетах»…
– Очень хорошо. А теперь узри своего судью! Узри Великую Мать! – шепот адвоката становится до невозможности отчетливым.
«Узри ее! Узри ее! Узри Великую Мать!» – истошно ревут, вторят ему толпы.
Я открываю глаза и вижу залитый ярким солнечным светом луг, полный влажных орхидей и упругих, ароматных трав, а на нем златокудрую деву; деву юную, сияющую, лукавую, пленительную – ту, что мне дороже всех на свете! Терпкой миррой сочны ее чудные перси, шелково и округло трепетное лоно, талым маслом лоснятся нежные бедра, а стопы припорошены благовонной пыльцой; и не знает эта дева стыда в своей сверкающей чистоте, искусительна она в стыдливой непорочности, безгрешна в многомудром коварстве, и ликует в осознании безмерного могущества своей юности!
Но вдруг в лике ее, неизменном лишь одной своей изменчивостью, что-то действительно начинает меняться. Тревожные образы мелькают, чередуются, постепенно ускоряясь. Я вижу брошенную отцом дочь, вместе с ним навсегда ушла и ее радость; тайно влюбленную, над которой измывается ни о чем не подозревающий предмет ее обожания; студентку, растленную и опороченную ее кумиром-наставником; сестру, отданную ее старшим братом на поругание своим пьяным друзьям.
Образы мелькают все быстрее и становятся все более зловещими: вот предо мною невеста, лишь в день свадьбы узнавшая, что отдала свое сердце жестокому убийце; вот безропотная жена, истязаемая за то, что не сберегла верности своему палачу; а вот мать, вырывающая у хладнокровного садиста-сожителя тело зарезанного им младенца.
Вскоре мелькание этих видений ускоряется настолько, что уже нельзя различить деталей; но я продолжаю напряженно вглядываться, потому что откуда-то знаю, что это мелькание скоро прекратится; каждое из этих видений займет свое место в постепенно складывающейся передо мной мозаике и в итоге окажется лишь одним неразличимым пикселем на необъятном трехмерном полотне, а тот ужас, что я испытываю, глядя на каждое из них по отдельности, будет лишь крохотной частицей приближающегося кошмара, которому нет определения!
Я понимаю, что увидеть целое я смогу только если расслаблю зрачки до состояния полной аморфности – и почти сразу же вместо чудесного луга вижу изуродованную, развороченную взрывами землю и груды миллионов обожженных тел, в которых немногие выжившие роют себе глубокие норы, чтобы спрятаться от исполинских стальных птиц, зависших над полями смерти и методично поливающих напалмом и потоками раскаленного металла всех, кто пока еще способен шевелиться, строя закопченных гусеничных колоссов, перемалывающих трупы своими могучими жерновами в однородную чавкающую жижу из мяса и измельченных костей, и стай диких кровожадных псов, охотящихся за свежей плотью.
Но сейчас я уже не сторонний наблюдатель – наоборот, в этом действе мне отведена главная роль, и все происходящее меня совсем не ужасает только потому, что я точно знаю: это я создал эти машины, это я натаскал этих собак брать живое, и я же управляю этим всем, паря высоко в дымном небе, пропитанном смрадом горелой плоти и гниения, одетый в блестящие латы, в ослепительном ореоле из всесокрушающе-праведной ярости, в самом сердце которой наконец обрел покой!
Внезапно наступает кульминация: машины одновременно глохнут, дроны бесшумно растворяются в небе, псы ложатся, прижав уши, и невидимые толпы, которые давали знать о своем присутствии, изрыгая в мой адрес
