Кризис человека - Альбер Камю

будем отвергать восхищение перед событием, фактом, богатством, властью, историей в том виде, в каком ее знаем, и миром в том виде, в каком он существует. Мы хотим видеть положение человека таким, какое оно есть, и знаем, на что оно похоже. Именно ужасом этого положения были вызваны реки крови, пролитые за века истории ради едва заметного изменения человеческой судьбы. Таков закон. В XVIII веке во Франции летели головы; Французская революция сжигала сердца людей восторгом и ужасом. В результате в начале следующего столетия легитимную монархию сменила монархия конституционная. Нам, французам, живущим в ХХ веке, этот ужасный закон хорошо знаком. Война, оккупация, массовые казни, тысячи тюремных камер, стонущая от боли растерзанная Европа – и все это ради того, чтобы кое-кто из нас наконец уяснил себе два-три нюанса, помогающие не впасть в полную депрессию. Оптимизм в данном случае выглядит возмутительно. Мы знаем, что те, кто погиб, были лучшими из нас, потому что сами выбрали свою судьбу. А мы, те, кто жив, должны помнить: мы живы только потому, что сделали меньше, чем другие.

Вот почему мы продолжаем существовать внутри этого противоречия. Единственное различие состоит в том, что нынешнее поколение может добавить к нему огромную надежду на человека. И, раз уж я решил рассказать вам об одной из сторон французской восприимчивости, вам достаточно будет не забывать о том, что сегодня во Франции и в Европе живет поколение, в общем и целом разделяющее следующую мысль: тот, кто питает надежды на человеческое положение, – безумец, а тот, кого происходящие события приводят в отчаяние, – трус. Это поколение отвергает абсолютные истины и господство политической философии, но утверждает приоритет человека из плоти и крови в его стремлении к свободе. Оно не верит в возможность всеобщего счастья и довольства, но полагает, что можно уменьшить человеческие страдания. Мир по сути предрасположен к несчастью, поэтому, думает оно, мы должны что-то делать ради счастья. Мир несправедлив, поэтому мы должны бороться за справедливость; он абсурден, поэтому мы должны привнести в него разумное начало.

Что все это означает? Это означает, что надо быть скромнее в мыслях и поступках, оставаться на своем месте и хорошо выполнять свое дело. Всем нам предстоит создать, помимо партий и правительств, общность думающих людей, способных вступить в диалог между народами и собственной жизнью и своими высказываниями настаивающих на том, что этот мир должен перестать быть миром полицейщины, солдатни и денег и превратиться в мир мужчины и женщины, мир плодотворного труда и нормального досуга.

Вот на что, полагаю, мы должны направить свои усилия, вот над чем следует размышлять, вот ради чего, если понадобится, должны идти на жертвы. Упадок греческого мира начался с убийства Сократа. За последние годы в Европе убито много Сократов. Это знак того, что для цивилизации убийц опасен только сократовский дух с его терпимостью к другим и строгостью к себе. Следовательно, это знак того, что только этот дух способен возродить мир. Любые иные шаги, устремленные к власти и господству, какое бы восхищение они ни вызывали, могут лишь еще больше искалечить человека. Во всяком случае, именно так выглядит та скромная революция, которую сейчас переживаем мы, французы, и остальные европейцы.

Заключение

Вероятно, вас удивило, что французский писатель, официально прибывший в Америку, не счел себя обязанным представить вам идиллическую картину своей страны и до сих пор не предпринял ничего в том направлении, какое принято именовать пропагандой. Но, возможно, размышляя над обозначенной мной проблемой, вы согласитесь, что с моей стороны это более естественно. На мой взгляд, пропаганда ставит своей целью возбудить в людях чувства, которых они прежде не испытывали. Однако французы, разделившие наш опыт, на самом деле не требуют ни чтобы их жалели, ни чтобы их любили по заказу. Единственный вопрос, который они ставили перед собой, не зависел от мнений остального мира. Для нас на протяжении пяти лет было важно знать, способны ли мы спасти собственную честь, то есть сохраним ли мы за собой право по окончании войны говорить от своего лица. Мы не нуждались в том, чтобы кто-то признал за нами это право. Нам нужно было самим признавать его за собой. Это было нелегко, но если мы, в конце концов, его за собой признали, то лишь потому, что понимали – мы, и только мы – истинный масштаб принесенных нами жертв.

Однако это право не означает для нас права учить других. Это всего лишь право нарушить унизительное молчание побежденных, тех, кто оказался бит за то, что слишком долго презирал человека. В завершение своего выступления я прошу вас поверить, что мы сумеем сохранить свое место. Не исключено, что, как многие говорят, история будущих пятидесяти лет будет отчасти формироваться другими странами, кроме Франции. Лично мне ничего об этом не известно, но я знаю, что народ, двадцать пять лет назад потерявший 1 620 000 человек и только что – сотни тысяч человек, добровольно пошедших на смерть, должен признать, что он – то есть мы – злоупотребил своей силой. Это неоспоримый факт. Ни мировое общественное мнение, ни его уважение к нам, ни его пренебрежение ничего не могут в этом изменить. Вот почему мне представляется бессмысленным о чем-либо просить мир или в чем-то его убеждать. Но мне отнюдь не кажется бесполезным объяснить миру, до какой степени мировой кризис зависит от всех этих схваток за старшинство и за власть.

Подводя итог обсуждениям сегодняшнего вечера и впервые выступая от собственного лица, я хотел бы сказать одно: каждый раз, когда мы будем рассуждать о Франции или любой другой стране в категориях силы, мы еще немного укрепим в мире концепцию человека, обреченного быть изувеченным, разожжем жажду власти и, в конце концов, займем сторону убийц. В мире вообще и в мире идей есть все, и тот, кто говорит или пишет, что цель оправдывает средства; тот, кто говорит или пишет, что величие оценивается силой, несет абсолютную ответственность за совокупность отвратительных преступлений, уродующих современную Европу.

Полагаю, я достаточно ясно изложил смысл того, о чем хотел вам сказать. Мне кажется, что это был мой долг – остаться верным голосам наших товарищей в Европе и всему, что им пришлось испытать, чтобы избавить вас от искушения судить их поспешно. Сами они никого не судят – кроме убийц. Они смотрят на все остальные народы с надеждой и уверенностью обрести ту человеческую истину, какой владеет каждый из них.

Что касается американской молодежи, присутствующей на моем сегодняшнем выступлении, то я хочу сказать вам,