Кризис человека - Альбер Камю

тем, кто наделен для этого соответствующими полномочиями. Вопросами литературы я интересуюсь давно, однако, вне всякого сомнения, понятия не имею, как правильно переводить стрелки, поэтому казалось естественным, что от меня ждали рассказа о литературе, а не о железных дорогах.

И тут меня осенило. Я должен говорить о том, что хорошо знаю, и дать слушателям представление о Франции. Поэтому я решил, что не стану касаться ни литературы, ни театра. Литература, театр, философия, интеллектуальный поиск и труд целого народа – все это не более чем отражения другого, основополагающего вопроса – борьбы за жизнь и за человека, который и составляет главную проблему настоящего времени. Французы чувствуют, что угроза человеку никуда не исчезла, и они также сознают, что не смогут продолжать жить, пока представление о человеке не преодолеет кризис, вызывающий споры по всему миру. Вот почему, храня верность своей стране, я решил, что буду рассказывать о кризисе человека. И, поскольку мне следует говорить о том, что хорошо знаю, я счел, что будет лучше, если с максимальной ясностью опишу духовный опыт людей моего поколения – по той причине, что этот опыт по масштабу вполне сопоставим с мировым кризисом и способен пролить хотя бы слабый свет и на абсурдность судьбы, и на один из аспектов нынешней французской восприимчивости.

Прежде всего я хотел бы очертить рамки этого поколения. Мои ровесники во Франции и вообще в Европе родились либо накануне, либо во время Первой мировой войны. Они вступили в возраст отрочества, когда в мире бушевал экономический кризис, и достигли 20-летия в год захвата власти Гитлером. Затем для завершения образования им предложили войну в Испании, Мюнхен, войну 1939 года, поражение и четыре года оккупации и подпольной борьбы. Полагаю, они представляют собой то, что назвали «интересным поколением». Поэтому я, наверное, правильно рассудил, решив, что для вас будет более познавательно, если я стану говорить не от себя лично, а от имени определенного числа французов, которым сегодня около 30 лет и чьи разум и чувства сформировались в те ужасные годы, когда вместе со всей страной они терпели позор и жили мечтой о бунте.

Да, это интересное поколение – и интересно оно прежде всего тем, что, вынужденное лицом к лицу столкнуться с абсурдом мира, слепленного для них старшими предшественниками, ни во что не верило и жило мыслью о бунте. Его литература возражала против ясности изложения, повествовательности и самой фразы. Живопись восставала против сюжета, реализма и простой гармонии. Музыка отказалась от мелодичности. Что до философии, то она учила тому, что истины не существует и есть только феномены; что существуют мистер Смит, месье Дюран и герр Фогель, но между этими тремя разными персонажами нет ничего общего. В нравственном отношении это поколение было еще более категорично: национализм казался ему устаревшим понятием, а религия – способом бегства от реальности. Двадцать пять лет международной политики приучили его с сомнением относиться к любой чистоте и думать, что никто никогда не ошибается и каждый может оказаться правым. Что касается традиционной морали нашего общества, то она представлялась нам тем, чем всегда и являлась, – чудовищным лицемерием.

Итак, мы отрицали все. Разумеется, в этом не было ничего нового. Другие поколения в разных странах и на иных отрезках истории пережили подобный опыт. Новым было то, что люди, чуждые любым ценностям, были вынуждены определять свою позицию по отношению к убийству и террору. Именно потому, что, пережив мучительно противоречивый период, они пришли к мысли, что, возможно, имеет место Кризис Человека. В самом деле, в войну они вступили как вступают в ад – если правда, что ад – это отрицание. Им не нравилась ни война, ни насилие; им пришлось мириться с войной и применять насилие. Если они и испытывали ненависть, то только к ненависти. Тем не менее им пришлось освоить эту трудную науку. Раздираемые внутренними противоречиями, они столкнулись с необходимостью решать самую болезненную из проблем, прежде никогда не встававшую перед людьми. Итак, с одной стороны, перед нами – уникальное поколение, какое я только что описал, а с другой – мирового масштаба кризис человеческого сознания, который мне хотелось бы охарактеризовать с наибольшей ясностью.

Что собой представляет кризис? Я хотел бы вместо общих характеристик вначале привести в пример четыре короткие истории о том времени, которое мир уже начал забывать, но оно все еще обжигает болью наши сердца.

1) В одной из европейских столиц, в здании гестапо, сидели два обвиняемых, связанные и истекающие кровью после ночного допроса. Туда пришла уборщица, безмятежная и, очевидно, успевшая позавтракать, и старательно принялась за свое дело; в ответ на упрек одного из истерзанных узников она с негодованием произнесла фразу, которая в переводе звучала бы примерно так: «Чем занимаются мои жильцы, меня не касается».

2) В Лионе одного из моих товарищей вывели из камеры на допрос – третий за ночь. Во время последнего допроса ему разорвали уши, и поэтому голова у него была забинтована. Его конвоир, тот самый немецкий офицер, присутствовавший на двух предыдущих допросах, с чем-то вроде теплоты и заботы спросил: «Ну, как ваши уши?»

3) В Греции после одной из партизанских вылазок немецкий офицер ведет на расстрел трех братьев, взятых в заложники. Старуха-мать бросается ему в ноги, и он соглашается пощадить одного из братьев, но при условии, что она сама укажет какого. Мать никак не могла решиться с выбором, и офицер взял заложников на прицел. Тогда она указала на старшего, потому что у того уже была семья, но тем самым обрекла на гибель двух других, как того и хотел немецкий офицер.

4) Группа депортированных женщин, в числе которых была одна из наших знакомых, возвращалась во Францию через Швейцарию. На швейцарской территории им попалась на глаза обычная могила, и вид этой могилы вызвал у них истерический смех. «Так вот как тут обходятся с мертвыми!» – повторяли они.

Я рассказал эти истории не потому, что хотел вас поразить. Знаю, что чувства людей надо щадить, они сами предпочитают на многое закрывать глаза, чтобы не лишиться покоя. Я рассказал их потому, что они позволяют мне, отвечая на вопрос: «Действительно ли мы наблюдаем Кризис Человека?», не ограничиваться кратким «да». Они разрешают мне отвечать на него так же, как ответили все те люди, о ком я рассказал. Да, Кризис Человека реален, потому что в нашем мире можно смотреть на смерть или пытку с равнодушием, или с дружеским интересом, или с любопытством, или с безразличием. Да, Кризис Человека реален, поскольку на